Вслед за гиллотой несколько номеров показали рабы-танцоры; им на смену явилась Яринга Шокерандит, исполнившая любовные песни Осенних дворцов.
Будь мое сердце свободно, будь мое сердце свободно для тебя,
и дико, словно воды Венджи...
— Ты был офицером или просто солдатом? — вдруг спросила Инсил, воспользовавшись музыкой как прикрытием. — Ты считаешь нашу свадьбу просто глупой показухой?
Он взглянул в знакомое лицо, улыбнулся знакомым издевательским вопросам. Он восторгался узорами кружев на ее плечах и груди, отмечая, как хорошо оформилась эта грудь со времени их с Инсил последней встречи.
— Какого ответа ты ждешь, Инсил?
— Я ожидаю, что ты сделаешь то, чего все от нас ждут, поведешь себя так же, как это дрессированное животное. Разве не это правильно и необходимо в такие времена, как сейчас, — когда, как ты тактично напомнил папе, обычные порядки и ценности отбрасывают как ненужный хлам, с тем чтобы встретить зиму нагими.
— Важнее, что мы ожидаем от себя. Возможно, варварство придет, но в нашей воле отвергнуть его.
— Говорят, в Кампаннлате вслед за поражением, которое ты нанес вражеской армии диких народов, началась гражданская война и что цивилизация уже прекратила свое существование. Необходимо избежать здесь подобного любой ценой... Ты заметил, как много я начала думать и говорить о политике, с тех пор как мы расстались? Разве это не варварство?
— Я не сомневаюсь, что тебе не раз и не два приходилось выслушивать своего отца, рассказывающего об ужасах анархии. Я не вижу в тебе ничего варварского, разве что это ожерелье с юга.
Инсил рассмеялась, и волосы упали ей на лоб.
— Лутерин, мне приятно видеть тебя снова, несмотря на твой странный новый облик — ты стал толстым как бочонок. Давай поговорим где-нибудь наедине, пока твоя родственница не допоет наконец и не выплачет свое сердце над водами этой ужасной реки.
Извинившись, они отправились в прохладный соседний зал, где на стенах горели рожки с биогазом, шипящим на одной тревожной ноте.
— Надеюсь, теперь мы можем прекратить игру словами и вложить в них больше тепла, чем растворено в воздухе этой комнаты? — спросила Инсил. — Брр, как я ненавижу Харнабхар. Ты болван, если вернулся сюда. Ведь не ради меня, верно?
Она быстро взглянула на него.
Он прошелся перед ней от стены к стене.
— Сил, ты никак не бросишь свои старые привычки. Ты была моим первым мучителем. Прошло время, и я нашел других. Я измучен — измучен злом олигархии. Измучен мыслью о том, что Вейр-Зиму можно пережить только в обществе, построенном на сочувствии, сострадании, а не в хладнокровном, жестоком и равнодушном, как наше. Настоящее зло — это олигархия, приказавшая уничтожить собственную армию. При этом я тоже уверен, что Сиборнал должен превратиться в крепость, подчиниться жестким и даже жестоким законам, чтобы не пасть под ударами Кампаннлата во время наступающей зимы. Поверь, я уже не тот ребенок, каким был.
Инсил выслушала эту речь без особого воодушевления. Она присела на ручку кресла.
— Да, Лутерин, ты действительно не похож на прежнего себя. Твой вид внушает мне отвращение. Только когда ты улыбаешься, когда ты не так пристально, с надутым видом смотришь в тарелку, проступает твой прежний облик. Но то, как ты изменился... Хочу надеяться, что сама я изменилась только внутренне. Любые меры против чумы, какими бы жестокими они ни были, по-моему, оправданны, если спасут нас от нее.
Ее поясной колокольчик согласно звякнул, и его звук словно принес эхо из прошлого.
— Метаморфозы — это не уродство; это необходимые физиологические превращения. Это нормальный биологический акт. Это природа.
— Ты же знаешь, как я ненавижу природу.
— Откуда такая брезгливость?
— А откуда у тебя такая брезгливость к действиям олигархии? Все вы звенья одной цепи. Твоя мораль так же скучна для меня, как и политика моего отца. Кому какая разница, что нескольких людей и фагоров застрелили? Разве жизнь — не сплошная великая охота?
Он молча смотрел на Инсил, на ее фигуру, стройную и сильную, на то, как она обхватила себя за плечи, спасаясь от холода. Прежнее раздражение вдруг поднялось в нем:
— Прародительница, ты по-прежнему любишь спорить. Мне это нравится, но терпеть это всю жизнь я не намерен.
Инсил рассмеялась, закинув голову.
— Кто знает, что нам придется терпеть и что мы способны вытерпеть? Женщине фатализм нужен еще больше, чем мужчине. Женская доля — слушать, но до сих пор я ничего не услышала, ничего, кроме воя ветра. Поэтому я предпочитаю хотя бы звук собственного голоса.
Первый раз с начала их разговора он прикоснулся к ней.
— Тогда чего же ты хочешь от жизни, если не можешь даже видеть и слышать меня?
Она поднялась, глядя в сторону.
— Мне хотелось бы быть красивой. Я знаю, что природа не дала мне лица — просто два профиля, слепленных вместе. Но будь я красивой, то могла бы избежать своей участи или, по крайней мере, выбрать более интересную судьбу.
— Твоя судьба достаточно интересна.
Инсил покачала головой.
— Иногда мне кажется, что я уже умерла.
Ее голос оставался совершенно бесстрастным — можно было подумать, что девушка описывает вид из окна.
— Я не хочу ничего из того, о чем знаю, но даже и того, чего не знаю, я тоже не желаю. Я ненавижу свою семью, свой дом, это место. Мне холодно. Я из камня, и у меня нет души.
Однажды моя душа вылетела в окошко... может быть, это случилось в тот год, когда ты притворился мертвым... Я устала и мне все надоело. Я ни во что не верю. И никто ничего не сможет мне дать, потому что сама я не могу дать ничего, как не могу ничего взять у другого человека.
Лутерин почувствовал ее боль, но и только. Повзрослевший, он осознал, что не понимает ее и растерян.
— Сил, ты столько дала мне, с самого нашего детства.
— А кроме того, я, похоже, неспособна к любви. Даже простой поцелуй мне невыносим. Твоя жалость вызывает во мне презрение.
Она отвернулась, словно слова давались ей дорогой ценой:
— А чтобы заняться любовью с тобой таким, каким ты стал... мне это отвратительно... да я и раньше не испытывала к тебе влечения.
Неспособный тонко понимать людей Лутерин тем не менее увидел, что ее холодность — не что иное, как привычка унижать и мучить себя. Теперь эта привычка укоренилась сильнее прежнего. Возможно, девушка говорила чистую правду: Инсил всегда предпочитала говорить правду.
— Я не прошу тебя заняться со мной любовью, милая Инсил. Потому что есть женщина, которую я люблю и на которой собираюсь жениться.
Она так и осталась стоять вполоборота к нему — левая щека на фоне кружев воротника. Казалось, она разом увяла. От света газовых рожков ее шея у ключиц поблескивала. Из горла Инсил вырвался низкий стон. Оттого, что она не смогла сдержать этот стон, она зажала рот рукой и принялась бить себя кулачком по бедру.
— Инсил! — в тревоге воскликнул Лутерин, обнимая ее за плечи.
Но когда девушка повернулась к нему, маска защитного смеха уже снова была на ее лице.
— Вот это сюрприз! Оказывается, в мире все же есть нечто, чего мне действительно хотелось бы, но о чем я и не мечтала... Да, я была бы для тебя слишком большим наказанием, верно?
— Не нужно так плохо думать о себе, ты хорошая.
— О да... это я уже слышала. И о той, другой... рабыне в твоей комнате. Ты решил жениться на рабыне, а не на свободной женщине, и это потому, что вырос таким же, как все здесь, с желанием безраздельно владеть кем-то безответным.
— Нет, Инсил, ты неправа. Ты не свободная женщина. Ты рабыня. Я испытываю нежные чувства к тебе и всегда испытывал, но ты упрямо держала свою душу в клетке своего «я».
В ответ она рассмеялась, почти весело.
— Теперь ты лучше понял, кто я такая, верно? Хотя раньше я всегда была для тебя загадкой, ты сам так говорил. Ты стал ужасно груб. Почему ты не подготовил меня, а выложил мне эту новость внезапно? Почему ты сначала ничего не сказал моему отцу, как того требует договор? Ты ведь всегда так уважал договоры и всякие условности.
