перепутано. Затем две линии следов, ведущих к кухне и от нее; кем бы ни был убийца, он вошел с той стороны. Башмак у вас, Гастингс? Дайте-ка его мне... – Он тщательно сравнил ботинок со следами. – Да, это оставлено именно Робертом Грантом. Он вошел с кухни, убил старика и снова вышел в кухню. Он наступил на кровавое пятно: видите пятна, которые он оставил, когда выходил? В кухне, конечно, ничего не видно – туда уже успела заглянуть вся деревня. Он пошел в свою комнату... нет, сначала он еще раз вернулся на место преступления... Неужели затем, чтобы взять те маленькие нефритовые фигурки? Или он забыл что-то такое, что могло его выдать?
– Возможно, он убил старика, когда вошел во второй раз? – предположил я.
– Mais non[44], вы не желаете наблюдать! Один из следов, помеченных кровью и ведущих наружу, перекрыт следом, ведущим внутрь, в гостиную. Хотел бы я знать, зачем он вернулся... только после подумал о нефритовых статуэтках? Это все ужасно глупо... по-дурацки.
– Ну, он мог просто растеряться.
– N'est-ce pas?[45] Говорю же вам, Гастингс, все это противоречит рассудку. Это бросает вызов моим маленьким серым клеточкам. Давайте-ка заглянем в его спальню... ах, точно; здесь пятно крови на дверном косяке и тоже следы ног... кровавые следы. Следы Роберта Гранта, и только его – возле тела... Роберт Грант – единственный человек, который проходил мимо дома... Да, должно быть так.
– А как насчет той пожилой женщины? – вдруг сказал я. – Она была одна в доме после того, как Грант отправился за молоком. Она могла убить хозяина, а потом уйти. Ее ноги не оставили следов, если она до того не выходила на улицу.
– Отлично, Гастингс. Я рад, что эта идея посетила вас. Я как раз думал над этим и рассматривал такую возможность. Бетси Эндрюс – местная женщина, ее хорошо знают в округе. Она не может быть связана с Большой Четверкой; и, кроме того, старик Волли был крепким парнем, как ни посмотри. Это дело рук мужчины... да, мужчины, а не женщины.
– Ну, я полагаю, вряд ли у Большой Четверки оказалось под рукой какое-то дьявольское приспособление, встроенное в потолок этой гостиной... ну, что-то такое, что автоматически спустилось и перерезало старику горло, а потом снова исчезло.
– Вроде лестницы Иакова? Я знаю, Гастингс, что у вас чрезвычайно богатое воображение... но я умоляю вас держать его в рамках.
Я стушевался, немало смущенный. Пуаро продолжал бродить туда-сюда, заглядывая в разные комнаты и шкафы, его лицо по-прежнему хранило выражение недовольства и разочарования. Внезапно он как-то странно по-собачьи взвизгнул на манер шпица. Я бросился к нему. Он стоял в кладовой в драматической позе. И держал в поднятой руке баранью ногу!
– Дорогой Пуаро! – воскликнул я. – Что случилось? Уж не сошли ли вы вдруг с ума?
– Посмотрите на эту баранину, умоляю вас! Но посмотрите на нее внимательно!
Я рассмотрел ее так внимательно, как только мог, но ничего необычного в ней не заметил. Она выглядела вполне ординарной бараньей ногой. Именно это я и сказал. Пуаро бросил на меня уничижительный взгляд.
– Но разве вы не видите вот это... и это... и это...
Каждое «это» он иллюстрировал, тыча пальцем в совершенно безобидные крохотные льдинки на мясе.
Пуаро только что обвинил меня в избытке воображения, но теперь я почувствовал, что он в своих фантазиях зашел куда дальше, чем я. Неужели он и в самом деле решил, что эти крохотные серебряные льдинки – кристаллы смертельного яда? Ничем другим я не мог объяснить себе его непонятное возбуждение.
– Это мороженое мясо, – мягко объяснил я. – Импортное, вы же знаете. Из Новой Зеландии.
Он мгновение-другое таращился на меня, а потом вдруг разразился странным хохотом.
– Мой друг Гастингс просто великолепен! Он все знает... ну абсолютно все! Как это говорят... «ничего не пропустит и не упустит»! Это и есть мой друг Гастингс.
Он бросил баранью ногу на большое блюдо, где она и лежала прежде, и вышел из кладовки. Потом выглянул в окно.
– А, вон идет наш дорогой инспектор. Это кстати. Я уже увидел здесь все, что мне было нужно. – И он принялся с отсутствующим видом барабанить пальцами по столу, словно погрузившись в некие расчеты, а потом внезапно спросил: – Mon ami, какой сегодня день недели?
– Понедельник, – с немалым изумлением ответил я. – А что...
– Ах! Понедельник, вот как? Тяжелый день, верно? Совершать убийство в понедельник было большой ошибкой.
Вернувшись в гостиную, он стукнул пальцем по стеклу барометра и взглянул на термометр.
– Ясно, тихо, семьдесят градусов по Фаренгейту. Вполне обычный английский летний день.
Инглз все еще изучал различные китайские вещицы.
– Вас, похоже, не слишком интересует наше расследование, мосье? – сказал Пуаро.
Инглз спокойно улыбнулся.
– Видите ли, это не мое дело. Я во многом разбираюсь, но не в этом. А значит, я должен держаться в сторонке и не мешать. На Востоке я научился терпению.
В гостиную стремительно ворвался инспектор, извиняясь за свое долгое отсутствие. Он настаивал на том, чтобы самому заново показать нам все следы, но нам удалось от этого отвертеться.
– Я благодарен вам за вашу бесконечную любезность, инспектор, – сказал Пуаро, когда мы снова шли по деревенской улице. – Но у меня будет к вам еще одна просьба.
– Вы, наверное, хотите взглянуть на труп, сэр?
– О, бог мой, нет! Меня совершенно не интересует труп. Я хочу повидать Роберта Гранта.
– Вы можете вернуться в Мортон со мной, сэр, и там поговорить с ним.
– Отлично, я так и сделаю. Но я должен встретиться и поговорить с
