Значит, он хочет меня спасти, поняла Золотинка.
— Зачем же ты сомневался? — с нарочитой ленцой спросил старшина.
— Тебе и вправду хочется узнать, Рагуй?
— Да, я хочу знать, скажи, — отвечал Рагуй, как звали, очевидно, старшину.
— Изволь, отвечу. За один встречный вопрос — баш на баш, идет? Должен же я получить от твоего хотения что-нибудь и для своего желания? Один вопросик взамен.
Ах, как неловко было слышать этот беспомощный лепет! Как болела она душой, как пронзительно жалко было юношу в дурацком колпаке, который плел невесть что, положившись на случай. С проницательностью отчаявшегося человека Золотинка чувствовала, что скомороху нечего сказать, наудачу он оглашает воздух словами, такими же звонкими и бессмысленными, как треньканье бубенчиков. Притихшая толпа слушала, но сколько будет она слушать?
— Спрашивай! — хмыкнул старшина, тронув кончик обвисшего уса. Он чувствовал себя огражденным от всякого шутовского глумления. Мрачное и строгое дело, которому они были преданы всем кругом, служило ему защитой.
— Скажи мне, Рагуй, храбрейший из храбрых, отчего это тебя до сих пор не повесили?
Что он несет? — ужаснулась Золотинка.
— Дурацкий вопрос, — ответил Рагуй, отгораживаясь пренебрежительным движением руки.
— Верно. Дурацкий. Один дурак задаст столько вопросов, что и сотне умных не ответить. А ты, Рагуй, умный?
— Представь себя да — умный! — Старшина выказывал признаки раздражения.
— А я дурак.
— Видно.
— Видно? Хорошо видно? Тогда вздерните меня на гнилом суку!
— За что же мы тебя будем вешать?
— А что дурак.
— Разве за это вешают?
— А за что вешают?
— Ты будто не знаешь!
— Знаю.
— Чего же спрашиваешь?
— Есть за что, а не вешают. Вот и удивляюсь.
— Кого не вешают?
— Да меня же!
— А тебя есть за что?
— Есть.
— Ну так признайся, мы живо повесим. За этим дело не станет.
— А стыдно говорить. Я стесняюсь.
— Чего же ты тогда хочешь?
— Чтоб кого-нибудь повесили.
Старшина побагровел, словно подавившись словом. А в кругу послышался громогласный уже смех. Непонятно над кем смеялись.
— Дурак дурака и высидел! — проговорил старшина после затянувшегося молчания. — Ты вот что: дурацкие разговоры прибереги для базарных балаганов! А вы тоже уши развесили, — повернулся он к кругу. — Это что вам, балаган? Как малые дети! Нашли кого слушать. Не уймется, так я ему глотку заткну.
Юноша истово кивал, со всем соглашаясь, толпа продолжала смеяться, каждое слово старшины встречала смешками, а тот терял самообладание, не понимая причину веселья. Смешон был дурак с неподдельной страстью в горящих воодушевлением темных глазах, в изломе подвижных губ, во всем выражении восторженного лица, вовсе не дурацкого, а тонко, изящно сложенного. Преуморительная печать искренности в облике дурака сама по себе уже вызывала потешное оживление, источник которого трудно было даже уразуметь.
— Это что вам балаган? — подхватил шут, едва старшина приостановился. — Это вам не балаган! Не слушайте меня, заткните уши! Заткните мне глотку! — толпа откровенно потешалась. — Не слушайте дурака! Берегите свой ум! Не надо расходовать его слишком щедро! Умный всегда припасет что-нибудь на черный день. Берегите свой ум и не показывайте его зря лицам подозрительным и недостойным. На всех дураков ума не наберешься.
На этом восклицании скоморох перевел дух, но и самой недолгой заминки хватило, чтобы достигнутое с таким трудом равновесие поколебалось.
— Кончай базарить! Не до шуток! — выкрикнули в толпе среди смеха.
— Убирайся! — грубо велел старшина, замахиваясь.
Шут шарахнулся, покорно пугаясь, и сразу присел, вскрикнул, выбросив руку к верхушке дуба.
— А вон! Куда ты летишь, дура! — Все головы повернулись: меж темных ветвей метнулась над обвисшим покойником сорока. — Куда тебя нечистая сила несет, помойная кабатчица! — неистовствовал шут, топая ногами. — Ра-аз! — заорал он, взмахнув рукой.
— Два! — закончил старшина и обрушил налитой кулак — жалобно звякнув бубенчиками, скоморох брякнулся на истоптанную землю, как сломанная кукла.
От боли разинув рот, Золотинка заткнула его рукой. Подался на полушаг Юлий. Притихла толпа — кто видел. Грянувшись, шут застыл, как убитый, подвернулись деревянные руки и ноги.
— Ой! — вымолвил кто-то упавшим голосом.
И шут, мгновение назад бездыханный, подскочил с широкой улыбкой на лице.
— Раз! — вскричал он.
— Два! — возразил Рагуй.
Сбитый кулаком, шут мотнул руками и зазвенел наземь.
Снова она начал оживать, нащупывая опору. Прежней прыти уже не было, но на разбитых губах упрямо кривилось нечто, готовое сложиться в «раз!» Расставив ноги, с жестокой ухмылкой под усами Рагуй уже приготовил свое «два!» — налитой мозолистой силой кулак.
Но это невозможно было снести! Соскочив с бочки, Золотинка ринулась остановить избиение. Охранники запоздало спохватились и бросились вдогонку. А тут, разорвав рыхлую окраину круга, вломился на майдан лохматый Тучка — его сдерживала цепь, на другом конце которой упирался напарник, поневоле вынужденный принимать участие в чужом безумии.
— Государь-батюшка! — взвопил Тучка, простирая руки в сторону Юлия, который отвечал ему затравленным взглядом.
Не зная, куда кидаться, Золотинка остановилась — сразу ее настигли, скрутили, смяли, согнули в три погибели, не дав и охнуть, а потом вскинули. Тучка же, схваченный в своем отчаянном порыве цепью, неминуемо грохнулся. Стража торопилась перехватить кандальников. А скоморох, поднявшись на ноги, прикрыл разбитые губы и молчал, озираясь. Отступил он под взглядом старшина, который и напоследок явил ему убедительный кулак:
— Проваливай!
— Батюшка! Государь! — вопил простертый в пыли Тучка. — Смилуйся, государь! Невинную жизнь не погуби!
Золотинка отчаянно билась, не понимая, зачем выламывают ей руки — охранники отнимали хотенчик.
Юлий дико озирался, вздрагивая, но оставался на месте. Поднялся со своего седалища немощный учитель Новотор Шала. Бессвязные крики толпы возбуждали бессмыслицу, взломался круг.
— Помилуй, государь, спаси! Оговорили девочку! — кричал Тучка. Напарник же, прикованный цепью, стоял рядом, безучастно сложив руки, почему и видно было, что Тучкина противоестественная несдержанность для него внове.
— А все потому, что не хотели меня слушать! — крикнул затесавшийся в толкучку шут. Его и вправду никто не слушал.
— Государь! Я ни в чем… — издала оборванный вопль Золотинка, руки ей вывернули и она выпустила хотенчик, совершенно не сознавая, за что так отчаянно боролась. — Юлий! О-о! Помоги мне!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
