Читаем без скачивания Тихий гром. Книги первая и вторая - Петр Смычагин

До города добрался он во втором часу пополудни и не к базару направился, а повернул к Болотной улице: Авдей Шитов отложит все свои извозные дела и с продажей коня управится скорее и лучше, чем он сам.

К домику на Болотной подъехал как раз вовремя: ломовая телега во дворе стоит — значит, Авдей не уехал еще после обеда.

— Вот так фунт изюму! — ахнул Авдей, выходя из калитки. — Это как же вышло-то? — спросил он вместо приветствия.

— Бывает, Авдей Маркович, что и вошь кашляет, — шуткой ответил Виктор Иванович. — Ногу сломал мой Рыжка. — И рассказал все, как было.

Авдей не стал дожидаться просьбы Виктора Ивановича — с готовностью принял все хлопоты на себя и, поталкивая гостя в плечо, заторопил:

— Иди, иди в избу. После такой дороги отдохнуть не помешает, да и закусить давно уж пора. Иди, Зоя там покормит тебя.

Умывшись из рукомойника, Виктор Иванович прошел в горенку, к зеркалу причесаться и, вперившись в свежую большую фотографию на стене, забыл про все. Постоял против нее с минуту и, малость успокоясь, ласково позвал:

— Зоюшка, Зоя, поди-ка сюда.

— Чего, Виктор Иванович? — метнулась от печи хозяйка, обтирая передником пухлые руки.

— Это что за карточка появилась у вас?

— Да вы же сами видите: литературный кружок наш. Все тут свои… В прошлое воскресенье пошли да и снялись на память…

Она не знала, что думает Виктор Иванович и что хочет сказать, но под его укоризненным взглядом залилась пылающим румянцем, потупилась и, как бы оправдываясь, добавила:

— Жизня-то вон какая нескладная выходит — кого тюрьма, кого каторга ждет, а кому подальше отъехать придется — вот и останется это на память… Садитесь за стол, собрала я там…

— Туда вы, кажись, и торопитесь, на каторгу, — будто про себя молвил Виктор Иванович, накрутив на палец кончик длинного уса. Глаза у него из голубых синими сделались, потемнели. Заговорил резко: — Да кому же такая блажь в голову влезла, волк вас задави?! Почти всю организацию как на блюдечке подали и на самое видное место вывесили! Такое счастье ни одному жандарму во сне не снилось… Ну и у-умники! Так ведь и сам Алексей тут сидит… Вот так вожак!

— А он в тот день занятие проводил в кружке. Читали мы «Что делать?». Все так понятно разъяснял. Потом и пошли к фотографу…

— Вот чего, — прервал Зою Виктор Иванович, — лети сейчас же к Алешке — одна нога здесь, другая там — разыщи его хоть под землей и — сюда.

— Да хоть бы вы поели, — начала было Зоя. — Покормлю я…

— Без тебя с готовым-то управлюсь, — снова перебил ее Виктор Иванович. — Слышишь, беги скорей!

Зоя, сбросив с себя передник и на ходу сунув ноги в сандалии, исчезла за дверью. А Виктор Иванович, прежде чем сесть за стол, вынул из рамки фотографию, спалил ее на шестке, пепел замел в печь, а рамку бросил на полку за занавеску. Он никак не мог успокоиться. Себя приучил еще со студенческих лет к беспощадной строгости в делах конспиративных. Никаких скидок, никаких погрешностей здесь не должно быть. Именно эта непреклонная строгость к себе уберегла его в пятом году там, в Самаре, и здесь позволяет пока работать без ошибок. Что бы ни делал он, всегда старался взглянуть на себя «глазами жандарма» и тут же отыскивал такой ход, чтобы им можно было воспользоваться в случае необходимости.

Алексей появился в домике менее чем через час. Верхние пуговицы серой косоворотки расстегнуты, на груди проступили пятна пота, но рубашка, перехваченная гимназистским ремнем, заправлена отлично. У порога остановился, вытер платком потное лицо и виновато оглядел пыльные сапоги, поздоровался.

— Как ты так скоро тут объявился? — подавая руку, спросил Виктор Иванович. Он поднялся из-за стола и заглянул в кухонное оконце. — На извозчике?

— Да.

— Еще, стало быть, клякса на твоей конспирации?

— Нет, Виктор Иванович, извозчика я отпустил на соседней улице, а сюда — пешком.

— А Зоя где?

— Послал по цепочке с поручением.

— Карточки уничтожать?

— Да.

— Ну присядь, отдохни. В ногах правды нет, чего ты, как солдат, вытянулся.

Алексей неохотно присел на табуретку напротив Виктора Ивановича, положил руки на стол. Весь он, плотно сбитый и ловко скроенный, заметно было, тяготился временным бездельем. Сию же минуту хотелось ему самому побывать у всех товарищей и своими руками уничтожить эту злосчастную фотографию. Потное лицо осунулось, короткий светло-русый чубчик поднялся ершистым хохолком.

— Да, брат Алеша, времена шатки, береги шапки, — заговорил Виктор Иванович, испытующе глядя на юного друга. — Как же это вышло-то у вас? Кто выдумал такую глупость?

— А теперь и не вспомнить, кому первому пришло это в голову, — отвечал Алексей, виновато почесывая кончик прямого носа, — а подхватили все, и я тоже… дур-рак!

— Погоди казниться-то. Ты думаешь, карточки уничтожишь — и все? А негатив?

— И об этом не успел подумать…

— Ведь если он попадет в жандармские руки, ничего лучшего им и не надо. Ну и конспираторы!

— Добуду! — задорно выпалил Алексей.

— Как?

— Выкуплю.

— Не вздумай сам туда пойти. Пошли кого-нибудь из девчат. Да чего сказать-то фотографу, подумай хорошенько.

— Достать полицейскую форму, — быстро заговорил Алексей, — и изъять сразу несколько негативов. Подойдет?

— Нет, Алеша. Тихая-то вода берега подмывает — потише надо, поскромнее. А это может сразу готовым следом обернуться. Полиция и жандармы возле фотографов всегда вьются. Не годится.

— Большинство снятых на карточке — не здешние, разъехались они, — зачастил Алексей, — просят карточки для родных. Заказать на всех — денег нет. Отдайте, пожалуйста, негатив.

— А что вы с ним станете делать?

— Знакомый студент приехал, понимает в фотоделе. Он бесплатно напечатает. Годится?

— Это умнее. Подойдет, пожалуй. Только версию почище отработать надо, чтоб ни одним штрихом воды не замутить. На дело послать хохотушек молоденьких, но толковых, из тех, что на карточке сняты. Старших не трогай, не показывай лишний раз.

— Ясно, Виктор Иванович, — сказал, поднимаясь, Алексей, — пойду я.

— Ух ты, какой скорый! Погоди… Служивый ничего нового не передает?

«Служивый» — это кличка пожилого человека, работавшего регистратором в жандармерии. Человек беспартийный, тихий и незаметный, он через надежных знакомых охотно делится известными ему сведениями и уже не раз выручал подпольщиков, предупреждая о беде. Виктор Иванович видел его лишь однажды, издали, и раскрывать себя перед ним не считал нужным.

— Он молодец, — говорил Алексей, прохаживаясь от стола к порогу. — Сведения поставляет верные: всех типографских рабочих и служащих взяли на учет. Яманчуев какие-то тайные связи завел в Казани. На наборщика Захарова запрос в Камышлов послали — выяснить им надо личность этого человека. Да ничего такого за ним не числится. Ухватиться им не за что. Какого-то важного политического заключенного, Русанова кажется, собираются перевести из Челябинска в нашу тюрьму: боятся, что там ему могут устроить побег. Ну и самое главное для меня — «хвоста» моего отцепили. Вроде бы я у них в благонадежные вышел, негласное наблюдение сняли.

— Не торопись в рай, Алеша, оставайся в аду, да не торчи на виду. Это ведь и ловушкой хорошей может быть. Веди себя так, будто и не снимали «хвоста». Старики говорят: береженого бог бережет, а ты на бога-то надейся, да сам не плошай… А как узнаешь, что этот заключенный сюда переведен, Авдею скажи. Ну, теперь ступай… Нет, погоди, за ворота выгляну: бывают волки и в нашем колке.

Вернулся Виктор Иванович минуты через две и объявил:

— Иди. Ни души на улице, будто вымерли все.

Алексей с готовностью ринулся в дверь. Пошел напористо, упруго. Двадцать семь лет было этому парню, а выглядел он двадцатилетним. Из Казанского университета исключили его за активную деятельность в студенческих кружках и дружинах в пятом году. Даже первого курса не дали закончить, и в тюрьме успел посидеть.

С Виктором Ивановичем знакомы они лет шесть. Много дел переделали вместе, много тревог пережили. Глядел на младшего товарища Виктор Иванович и радовался: хороший руководитель растет — да он уже и был руководителем городской организации. И подпольщик хороший, только вот выдержки бывает маловато и о конспирации порою забывает.

Авдей подъехал к воротам часов в семь. Постучал в кухонное окно кнутовищем, прокричал:

— Эй, хозяин, коня глядеть выходи!

Когда Виктор Иванович появился в калитке, Авдей не дал ему заговорить, упредив словами:

— Работничье дело невольничье, как скажет хозяин, так и будет.

К телеге привязан, как ночь, вороной конь. Был он красив, статен, а держался как-то потупленно и устало.

— Хорош конь, только заморил его маленько весной, — сказал сидевший в телеге молодой татарин, бедно одетый и тоже казавшийся усталым.