едва заметно приподнял бровь, будто спрашивая: «Вы уверены»? Я смутилась, сама не понимая чего. Сказала:
— Давайте вернемся к делам.
— Марья Алексеевна! — вскинулась Варенька. — Она совсем одна там, бедняжка! Пойду помогу ей. А ты, Глаша, немедленно… — Она покраснела, похоже, решив, что говорить о мытье при мужчине не стоит. — Словом, отдыхай.
— Она копирует вас, — негромко сказал Стрельцов, глядя вслед кузине. — И я не уверен, что мне это нравится.
Снова-здорово!
— Дайте ей пример получше. Побезупречней, — фыркнула я.
— Хотел бы. Но безупречен лишь Господь, а нам, его творениям, остается только тянуться к совершенству.
— Нет уж, спасибо. Идеал хорош лишь для того, чтобы водрузить его на пьедестал и поклоняться. А я предпочитаю жить.
— Это я заметил, — усмехнулся он.
— Отдаю должное вашей проницательности, — не удержалась я, прежде чем захлопнуть дверь перед его носом.
Даже под душем было бы сложно вымыть мелко порезанную траву из той гривы, что мне досталась, а уж в тазике — тем более. Так что я решила сперва вычесать волосы, тщательно, прядь за прядью. Медленные привычные движения успокаивали, и когда я наконец управилась с расчесыванием, и с мытьем, и с сушкой, мысли, кажется, встали на место.
После пережитой опасности вдвойне хочется жить — я только что прочувствовала это на собственной шкуре. И потому поведение Стрельцова не таит в себе никаких непонятных подтекстов. Молодой, здоровый, несмотря на шрамы, мужчина, под боком — девица с испорченной репутацией. С которой можно себе позволить куда больше, чем с невинной — так ее и разэтак — барышней.
Мне казалось, что он выше этого. Но чего я хотела, в конце концов? Героев рыцарских романов не существует.
Вот Марья-то Алексеевна повеселилась, слушая, что происходит за дверью. Она, кажется, всерьез собралась нас свести.
Но если он так целуется, каков же тогда…
Я затрясла головой, и наполовину заплетенная коса рассыпалась. Все. Хватит. Хорошо, что у меня так много дел.
Я вышла из уборной. Через распахнутое окно гостиной — бумаги со стола Варенька уже убрала — было слышно, как Герасим с мужиками сгружают с телеги доски. Надо отправить к нему мальчишек: хотели мужской работы — получат. И…
— Барышня, прощенья просим, господин исправник просил передать, что можно звать всех к столу — окликнула меня Стеша.
Ох, Марья Алексеевна не выдержит очередного спуска-подъема по лестнице. Стыдно, но я обрадовалась этому. Отличный способ увильнуть от общения с исправником. А к утру мы оба опомнимся.
Должны опомниться.
— Сейчас спущусь.
Во дворе замычала корова. Вот и еще одно дело, о котором я чуть не забыла.
— Стеша, ты умеешь доить? — спросила я.
— Конечно, — удивилась она.
— Тогда займись этим, пожалуйста. Только не забудь вымыть подойник и вымя. И руки.
— Это непременно, а то дворовый рассердится, — кивнула Стеша. — И, барышня, ежели позволите…
— Да?
— Вы бы, прежде чем я доить пойду, изволили бы сами в хлев сходить да попросили дворовушку: «Хозяюшка-батюшка, хозяюшка-матушка, прими эту скотинушку, люби эту скотинушку».
— Так и сделаю прямо сейчас.
Даже если бы я не начала прививать девочкам азы гигиены, пользуясь местными суевериями, все равно сходила бы. Коровам от этого ни вреда, ни пользы, а работникам спокойнее.
— Жаль, черной кошки у вас нет. Хорошо бы дать ей крынку полизать, чтобы вершков больше было.
И хорошо, что нет, но вслух я, пожалуй, об этом не скажу.
Спускаться пришлось бегом, чтобы не затягивать с ужином, но когда я вернулась, по лестнице в гостиную поднимались Иван Михайлович и отец Василий.
Интересно, хватит ли медвежьих лап на всех? Или мне срочно придется придумывать причину, по которой я не желаю вкушать мясо?
Извинившись перед гостями, я метнулась в кухню. Стрельцов подскочил при моем появлении, а я совершенно некстати подумала, что хоть мундир ему и идет, но без него…
— Хватит! — выпалила я.
— Прошу прощения?
Я опомнилась.
— Ох, это я не вам. В смысле…
— Что-то случилось?
— Да… Нет… — Я вздохнула. — Простите. Голова кругом идет. Приехали священник и доктор.
— Хорошо. — Он заметно расслабился.
— Чего тут хорошего? — возмутилась я. — В смысле, хорошо, что они приехали, согласна, но хватит ли лап на всех?
— Вы появились так неожиданно и выглядите такой взволнованной, что я испугался, — пояснил Стрельцов, придвигаясь ко мне.
Ну уж нет, пятиться я не стану! Я на своей кухне, в конце концов!
— Вы? Испугались? — хмыкнула я.
— Да. Испугался, что опять произошло что-то серьезное. А оказывается, вы просто переживаете за ужин. — Он улыбнулся. — Ну вы-то не откажетесь от своего кусочка?
— Придется, если гости…
— Не стоит лишать себя… — Он понизил голос. — … такого удовольствия. Хотя, должен отметить, у некоторых ваших гостей отменный аппетит. Куда больше, чем на одну лапу.
Почему мне начинает казаться, будто сейчас мы не о медвежатине?
— Придется удовольствоваться тем, что подадут на стол, — пожала плечами я.
— А как же долг хорошей хозяйки? Медвежатина — ценный трофей, но в вашем доме водится куда более опасная… и изысканная дичь.
— Не понимаю, о чем вы, — сухо произнесла я.
— В самом деле? — Он навис надо мной. — А мне казалось, что в этом доме началась увлекательная охота. Вот только,— его голос стал едва слышен, — уже трудно разобрать, кто охотник, а кто добыча. Кто первый поймет, что попался?
Я распрямила плечи, глядя ему в лицо:
— Вам мало медвежьей шкуры, Кирилл Аркадьевич? Хотите прибавить к списку своих трофеев еще один?
— Медвежья шкура — ваш трофей, раз уж он добыт на вашей земле, — так же негромко ответил он. — Можете бросить ее к камину или повесить на стену, мне все равно. Трофеи — для тех, кто любит мертвые вещи. Я предпочитаю сокровища… более эфемерные. Которые берегут. К которым возвращаются снова и снова…
Он помолчал, вглядываясь в мое пылающее лицо.
— И которые могут погубить своего обладателя.
Слова закончились. Просто закончились, и все. Потому что не осталось в его голосе ни игривости, ни двусмысленности, только горечь.
— Кирилл Аркадьевич, — выдохнула я.
— Но каждый уверен, что оно того стоит. — Он отступил на шаг и улыбнулся краем рта. —
