А в Валериане ей как раз и нравилось больше всего то, как он обращался с автоматонами, – точно так же как и со всеми вообще: с идеальной любезностью!
Софи не понимала, как на самом деле устроены манекены, но знала, что они не могут по-настоящему думать, по-настоящему учиться. Они смеются, потому что так хочет большая металлическая коробка с проводами и шестеренками, установленная в сердце каждого дома с роботами, – та, что контролирует круговорот всех вещей в их механической природе. Это она велит им принести тебе тарелку винограду, а не тарелку камней, или, вот скажем, напомнить надеть шляпу. Это не ум, не сознание, не сочувствие. Можно легко притвориться, что они обладают всеми этими качествами, но Софи никак не могла себя заставить. Она никак не могла забыть, что есть фирма-изготовитель, работники которой регулярно смазывают механизмы и загружают в центральную машину дома команды на карточках из гравированной меди. Это они говорят автоматонам, что им делать. И если манекен вдруг зарежет хозяина в постели, винить будут их, а не бездушную машину.
В том, что манекены на это способны, Софи была совершенно уверена. И выражение лица у них в тот момент будет такое же глупое, как по утрам, когда они спрашивают, не желает ли хозяин еще чашку чаю.
Валериан подсадил Софи в коляску. Лошадьми он правил превосходно – вполне заслуженная репутация, думала Софи, пока они катили к городу в пестром свете весеннего солнца.
Она разгладила платье и постаралась не радоваться слишком сильно дуновению ветра на лице и ласкающему теплу. Леди не положено любить свежий воздух – вдруг веснушки повыскочат!
– Мама хочет, чтобы я с вами поговорил, – начал кузен.
Софи набрала воздуху в грудь. Лично она, конечно, предпочла бы, чтобы предложение руки и сердца начиналось с желания предлагающего, а не его почтенной матушки. Но живот у нее все равно завязало узлом от его слов. Вместо того чтобы устремить невинный взор на кузена, она уставилась на свои руки… в перчатках… на одной из которых как раз красовалось масляное пятно… Потому что нечего лишний раз трогать дворецкого!
Валериан откашлялся.
– Я понимаю, что негоже вот так втягивать вас в наши проблемы, кузина, но, боюсь, намерения моей матушки столь несгибаемы, что если не скажу я – скажет она…
Софи нахмурилась. Все это звучало как-то неправильно. Неужели он настолько презирает ее, что готов оскорбить, даже делая предложение? Неужели не понимает, что уважающая себя девушка просто обязана отвергнуть предложение, высказанное при таких обстоятельствах? Хотя, может, в этом-то и соль? Долг выполнен, можно со спокойным сердцем возвращаться к матери и доложить, что кузина не согласна. Смаргивая готовые хлынуть слезы, Софи принялась спешно подыскивать ответ, достаточно ядовитый, чтобы…
А между тем эти самые слезы недвусмысленно свидетельствовали о присутствии чувств, отсутствие которых она намеревалась показать.
– …потому что Амелия отвергла руку сэра Томаса Фоллоуэла. Он достойный человек, добрый и баронет к тому же, с достаточным доходом, чтобы прилично ее содержать и выплатить долги нашего отца. Отец, естественно в ярости.
Валериан упорно глядел на дорогу, крепко сжав губы.
– О! – до Софи наконец, дошло, что никакого предложения ей делать не собираются.
До чего же стыдно! Да она и вправду ребенок, кузен был с самого начала прав!
– Мама́ хочет, чтобы вы помогли убедить Амелию. – Тут Валериан наконец повернулся к ней. – Отец думает, ее можно заставить пойти под венец, но это совершеннейший абсурд. Если она не хочет замуж, никакая сила на свете ее не сломит.
Смущения Софи он в упор не замечал – как чуть раньше не замечал ее ожиданий. Он вообще редко на нее смотрел, а когда такое все же случалось, никогда не задерживал взгляд надолго. Кажется, бедняжка Софи его попросту не интересовала.
– Да, положение затруднительное, – сказала она (даже на свой собственный вкус неоправданно зло). – Но я не представляю, чем могу быть полезна в такой ситуации.
– Она всегда питала к вам большое уважение…
А вот это неправда! В детстве Амелия и Софи действительно неплохо ладили, но в последние годы, когда судьба самовольно свела их поближе, она Амелии быстро наскучила.
– Она стала… я хочу сказать, она очень привязалась к своему учителю танцев, – продолжал, ничего не замечая, Валериан. – Я был бы очень признателен, если бы вы составили ей компанию в этом занятии… вам было бы весело вдвоем.
– Но ее учитель танцев…, – возразила Софи, – он же не человек.
– Да, – со вздохом ответил Валериан. – Совершенно не человек. В этом-то и проблема.
Разговор поверг Софи в такое смятение, что, несмотря на собственное расстройство по поводу Валериана, она все-таки решилась побеседовать с Амелией.
Случай, однако, представился только вечером. Леди Оберманн сидела у огня, пришивая к шляпке новую ленту; Амелия играла на фортепьяно. Когда она встала, Софи тихонько последовала за ней. Из холла было видно, как в столовой слуги подсоединяют к кухонному лифту массивный подающий механизм в форме руки, чтобы блюда попадали на стол незамедлительно.
– Что такое, кузина? – Амелия стояла на первой ступеньке лестницы.
– Он тебя не любит, – сказала Софи. – Он не может, не умеет любить.
На щеках кузины вспыхнули алые пятна.
– Понятия не имею, о чем ты таком говоришь. – Она сделала несколько шагов вверх.
– О твоем учителе танцев. Я вижу, что ты к нему неравнодушна. Амелия, ты выставляешь себя и свою семью на посмешище.
Та обернулась, сверкая глазами.
– А я вижу, как ты смотришь на моего брата. И что с того? Ты поблагодаришь меня, если я скажу, что твоим надеждам не суждено сбыться?
Софи отшатнулась, но быстро взяла себя в руки. Неужели она и вправду так прозрачна… и так беспечна?
– Правда есть правда, – промолвила она, – как бы жестоко она ни ранила. Благодарить меня не нужно, лучше прислушайся к тому, что я говорю.
– Ты ошибаешься. – Амелия бросила быстрый взгляд в сторону Голубой гостиной, где, прислоненный к стене, будто статуя, ждал автоматон, тихо жужжа шестеренками даже в покое.
– Да, они не такие, как мы, но Николас – джентльмен во всех смыслах этого слова. Он чувствует красоту музыки! Он смеется, он любит точно так же, как мы!
– Если бы ты действительно так думала, ты бы никогда не назвала его по нареченному имени. Ты бы и говорила о нем как о джентльмене, – парировала Софи.
Амелия заледенела.
– Это единственное имя, которое у него есть.
– Их сделали специально, чтобы они нам служили, – взмолилась Софи, беря ее за руку. – Чтобы доставляли нам радость. Поддакивали нам. Он говорит только то, что ты от него хочешь.
– Нет, – возразила Амелия. – Он сказал, что любит меня! Кто бы дал ему такие инструкции, подумай сама?
– Не знаю, – созналась Софи. – Но, Амелия, ты только представь, на что будет похожа твоя жизнь с ним? У него же ничего нет. Он принадлежит твоему отцу, потом его унаследует брат. Он – просто имущество. Вещь.
– Все мы кому-то принадлежим, так или иначе, – отрезала Амелия. – Возможно, слова мои для тебя удивительны, но неужели правда лучше выйти за какого-нибудь богача, вполне способного оказаться жестоким или злым? Лучше, чем за нищее существо, которое тебя обожает всем сердцем? У меня есть небольшая рента от бабушки. Я могу скромно жить на нее где-нибудь с Николасом – он будет мне слугой и компаньоном. Или я могу вести дом для брата, пока он не найдет себе жену. Это было бы вполне прилично! – Амелия улыбнулась, но уверенности в этой улыбке не было. – А возможно, жена Валериана позволит мне остаться навсегда. Буду старой домашней кошкой в корзинке у камина, стану варить варенье и присматривать за детьми…
– Но твоя репутация… – запротестовала Софи.
– Я бы не раздумывая отдала ее за любовь! – объявила Амелия. – Из меня выйдет вполне эксцентричная старая дева… Да, возможно, я никогда не выйду за Николаса замуж, зато я состарюсь рядом с ним, и красота его не изменится. Никогда! Тут уж мне впору позавидовать, ты не находишь?
