— Моя дорогая мисс Кэтрин, — начала я, слишком живо помня ее недавнюю доброту, чтобы сразу обрушиться с укорами, — куда вы ездили верхом в такой поздний час? И к чему вы пытаетесь обманывать меня, выдумывая небылицы? Где вы были? Говорите.
— В парке, в дальнем конце, — сказала она, запинаясь. — Ничего я не выдумываю!
— И больше нигде? — спросила я.
— Нигде, — был неуверенный ответ.
— Ох, Кэтрин! — сказала я сокрушенно. — Вы знаете сами, что вы поступаете дурно, иначе вы не стали бы говорить мне неправду. Это меня огорчает. Лучше бы мне болеть три месяца, чем слушать, как вы плетете заведомую ложь.
Она кинулась ко мне и, разразившись слезами, повисла у меня на шее.
— Ах, Эллен, я так боюсь, что ты рассердишься, — сказала она. — Обещай не сердиться, и ты узнаешь всю правду: мне и самой противно скрывать.
Мы уселись рядышком в нише окна; я уверила Кэти, что не стану браниться, какова бы ни оказалась ее тайна; я, конечно, и без того уже, все угадала; и она начала:
— Я была на Грозовом Перевале, Эллен, и с тех пор, как ты заболела, я туда ездила неизменно каждый день; пропустила только три вечера в самом начале и два, когда ты стала поправляться. Я давала Майклу книга с картинками, чтоб он седлал мне каждый вечер Минни и отводил ее назад в конюшню: ты его тоже, смотри, не ругай. Я приезжала на Перевал к половине седьмого и сидела там обычно до половины девятого, а потом во весь опор домой! Я ездила не ради удовольствия: часто мне там весь вечер бывало прескверно. Изредка я чувствовала себя счастливой: может быть, раз в неделю. Я думала сперва, что будет нелегкой задачей убедить тебя, чтобы ты мне позволила сдержать слово: ведь когда мы уходили, я обещала Линтону прийти на другой день опять. Но назавтра ты не сошла вниз, так что обошлось без хлопот. Пока Майкл днем чинил замок в калитке парка, я взяла у него ключ и рассказала, как мой двоюродный брат просит меня навещать его, потому что он болен и не может приходить на Мызу, и как папа не хочет, чтобы я туда ходила. И тогда же договорилась с Майклом насчет пони. Он любит читать; и он собирается в скором времени взять расчет и жениться; вот он и предложил, чтоб я ему давала почитать книги из библиотеки, а он будет делать для меня, что я хочу. Но я предпочитала давать ему мои собственные, и они ему нравились больше.
Когда я пришла во второй раз, Линтон как будто приободрился, и Зилла (их ключница) убрала нам комнату и развела огонь и сказала, что мы можем делать, что хотим, потому что Джозеф на молитвенном собрании, а Гэртон Эрншо ушел с собаками (стрелять фазанов в нашем лесу, как я узнала после). Она угостила меня подогретым вином и пряником и казалась удивительно добродушной; и мы сидели у огня, Линтон в кресле, а я в маленькой качалке, и смеялись и болтали так весело, и так много нашлось у нас, о чем поговорить: мы придумывали, куда мы будем ходить и что мы будем делать летом. Но лучше мне не пересказывать, ты все равно объявишь, что все это глупости.
Все ж таки однажды мы чуть не поссорились. Он сказал, что жаркий июльский день лучше всего проводить так: лежать с утра до вечера на вереске средь поля, и чтобы пчелы сонно жужжали в цветах, а жаворонки пели бы высоко над головой, и чтобы все время ярко светило солнце и небо сияло, безоблачно-синее. Таков его идеал райского блаженства. А я нарисовала ему свой: качаться на зеленом шелестящем дереве, когда дует западный ветер и быстро проносятся в небе яркие белые облака, и не только жаворонки, но и дрозды, и скворцы, и малиновки, и коноплянки звенят наперебой со всех сторон, и вересковые поля стелются вдали, пересеченные темными прохладными ложбинами; рядом зыблется высокая трава и ходит волнами на ветру; и леса, и шумные ручьи, и целый мир, пробужденный, неистовый от веселья! Линтон хотел, чтобы все лежало в упоении покоя; а я — чтобы все искрилось и плясало в пламенном восторге. Я сказала ему, что его рай — это что-то полуживое; а он сказал, что мой — это что-то пьяное. Я сказала, что я в его раю заснула бы, а он сказал, что в моем он не мог бы дышать, и стал вдруг очень раздражительным. Наконец мы согласились на том, что испытаем и то и другое, когда будет подходящая погода; а затем расцеловались и стали опять друзьями.
Просидев тихонько еще час, я обвела глазами всю большую комнату с ее гладким незастланным полом и подумала, как здесь будет хорошо играть, если отодвинуть стол. И вот я попросила Линтона позвать Зиллу, чтоб она помогла нам — и мы поиграем в жмурки; пусть она нас ловит: понимаешь, Эллен, как, бывало, мы с тобой. Он не захотел: в этом, сказал он, мало удовольствия, но согласился поиграть со мной в мяч. Мы нашли два мяча в шкафу, в груде старых игрушек — волчков, и обручей, и ракеток, и воланов. Один был помечен буквой "К", другой буквой "Х"; я хотела взять себе с буквой "К", потому что это могло означать «Кэтрин». А "Х" годилось для «Хитклиф» — его фамилии; но у "Х" стерлась завитушка, и Линтону не понравилось. Я все время выигрывала, он опять рассердился и закашлялся и вернулся в свое кресло. Все же в тот вечер он легко приходил снова в хорошее настроение: ему полюбились две-три милые песенки — твои песенки, Эллен; и когда я собралась уходить, он просил и умолял меня прийти опять на следующий вечер, и пришлось мне пообещать. Мы с Минни летели домой, легкие как ветер; и всю ночь до утра я видела во сне Грозовой Перевал и моего милого двоюродного брата.
На другой день мне было грустно: отчасти оттого, что тебе стало хуже, отчасти же потому, что хотелось, чтобы папа знал про мои прогулки и одобрял их. Но после чая взошла луна, и, когда я поехала, мрак был пронизан светом. «У меня будет еще один счастливый вечер», — думала я про себя; и что меня радовало вдвойне — у моего милого Линтона тоже. Я проехала их сад и хотела обогнуть дом, когда этот Эрншо встретил меня, взял у меня поводья и велел мне пройти с главного входа. Он потрепал Минни по загривку, назвал ее славной лошадкой — и видно было, что он хочет, чтобы я поговорила с ним. Но я ему только велела оставить мою лошадь в покое, а не то она его лягнет. Он ответил со своим грубым выговором, что от этого «большой беды для него не будет», и покосился, ухмыляясь, на ее ноги. Тут мне почти что захотелось, чтобы Минни показала ему себя; но он пошел открывать дверь и, когда поднимал засов, посмотрел на надпись над нею и сказал с какой-то глупой смесью застенчивости и важности:
— Мисс Кэтрин! Я теперь могу прочитать эту штуку!
— Чудеса! — воскликнула я. — Что ж, послушаем… Вы, значит, поумнели!
Он, запинаясь, по слогам, протянул имя — «Гэртон Эрншо».
— А цифры? — сказала я, чтоб его подбодрить, потому что он запнулся — и ни с места.
