Все это оказывало на Наоми такое парализующее действие, что элементарное заваривание чая превращалось для нее в длительный и утомительный процесс. Поэтому приготовление макарон по-каталонски вовсе не было простой задачей.
Наоми достала из ящика ложку, проткнула почерневшую корочку из тертого сыра, отчего изнутри вырвалась ароматная струя пара, и стала ковыряться в макаронах. Отдельные макаронины запеклись и стали твердыми, но в нижней части кастрюли Наоми обнаружила жидкую размазню. Винить Алекса было несправедливо, поскольку его опоздание никак не повлияло на приготовление блюда, но она все равно его винила и уже отрепетировала, как встретит его с нежными укорами, как мягко побранит его — но ни в коем случае не станет «пилить», нет, в ее тоне будет подразумеваться прощение и кротость. И тогда Алекс попросит у нее прощения. Он объявит себя бесчувственным животным, подхватит ее на руки и будет утешать. И ее огорчение пройдет — просто потому, что она услышит извинения, потому что Алекс возьмет всю вину на себя и будет стараться эту вину загладить.
Слишком часто во внутренних диалогах Наоми ее собеседники простирались перед ней ниц и признавались в ужасных несправедливостях, содеянных ими по отношению к ней, несчастной Наоми. Если бы Наоми попросили обратиться к миру с одной-единственной фразой, она бы сказала: «Извинитесь!» Но те люди, которые действительно были к ней несправедливы — ее отец, ее мать, дядя Хью, — не были способны на искреннее раскаяние, и поэтому за всех приходилось расплачиваться хорошим людям вроде Алекса.
Огорченная неудачей с макаронами и опозданием своего любимого, которому следовало быть рядом в трудную для нее минуту, Наоми ушла в ванную комнату. Там она набрала себе ванну, добавила туда лимонного масла, подобрала волосы и заколола их в нескольких местах и потом грациозно опустилась в теплую воду.
Здесь Алекс и нашел ее получасом позже. К этому времени она уже выглядела и чувствовала себя как ребенок, отупевший от слишком долгого сидения перед телевизором. Несмотря на бесконечное жужжание вентилятора, тесная ванная была наполнена паром, который, конденсируясь, бежал ручейками по холодным, твердым кафельным и зеркальным поверхностям.
— Что случилось? — спросила Наоми заплетающимся языком. Она подбирала волосы, прядка за прядкой ускользающие из заколок. — Ты ходил пить с Питером, да?
Выражение «ходил пить» почему-то рассердило Алекса (возможно, из-за того, что в такой формулировке его основным мотивом становился алкоголь). Но в любом случае он не был в пабе.
— Ничего не случилось, — коротко сказал он и, тяжело опустившись на край ванны, сполоснул руки, что в свою очередь вызвало недовольство Наоми. Она была бы счастлива, если бы он целиком забрался к ней в ванную, она бы обрадовалась, если бы он снял рубашку и джинсы, осторожно вступил бы в воду, подвинул бы ее колени, чтобы освободить себе место. Но это бездумное ополаскивание рук было каким-то безличным и даже гигиенически-туалетным. А потом, хотя Алекс и взглянул на нее, глаза его задержались на ней оскорбительно короткое время, как будто он думал о чем-то совсем другом. И в голове Наоми возникла некрасивая фраза: «Он моет об меня руки».
— В чем дело? — спросила она с тревогой, охотясь за неуловимым мылом, которое выскальзывало из ее рук. — Что тебя задержало? — И тут же, не подумав, не успев интонацией прикрыть смысл слов, добавила без намека на кротость: — Я приготовила ужин, но, боюсь, он уже испорчен.
— Я ездил в Тутинг. — Алекс встал и показал Наоми свою широкую спину в бледно-голубой рубашке, свободно висящей вокруг узкой талии. Пальцами он протер окошко в запотевшем зеркале: оттуда на них двоих смотрел незнакомый Алекс Гарви.
Наоми соскользнула в ванну так низко, как могла: как будто она хотела спрятаться в воде вся, скрыть колени, грудь, все островки плоти и кожи.
— Как Кейт? — спросила она робко.
— Ее не было дома, — ответил холодный, сердитый Алекс в зеркале перед тем, как его скрыла дымка влаги.
— Подай мне полотенце, пожалуйста. Спасибо, дорогой.
Закутанная, укрытая полотенцем, Наоми ощутила в себе силы противостоять Алексу и, когда он снова повернулся к ней, спросила, обращаясь к его нагрудному карману:
— Ну, и что потом?
— Потом… — Алекс обнял Наоми одной рукой и, не обращая внимания на то, что она была вся мокрая, прижал ее к себе. Пуговицы его рубашки вдавились ей в щеку. Наоми слышала его дыхание. — Я хотел узнать, как дела, и заодно забрать кое-какие свои вещи.
— Но ты говоришь, что ее не было. Ну и?.. — допытывалась Наоми, беспокойно теребя Алекса за рукав рубашки.
— Да, ее не было. Ничего страшного, увижу ее в другой раз, тем более что у меня с собой были мои ключи от дома. Я сам мог бы взять все, что надо. Только…
— Что?
— Понимаешь, Наоми, она поменяла замки.
— Поменяла замки? — Про себя же Наоми подумала: «Подлая коротышка. Низкий, жалкий, мстительный поступок». И мысли Наоми полетели вперед, к тому дню, когда Кейт будет сокрушаться и умолять ее: «Я была так неправа, я ревновала, пожалуйста, прости меня, скажи, что мы останемся друзьями».
— На нее это так непохоже. Ты ведь знаешь не хуже меня, что не в ее характере… Боюсь, мы с тобой очень сильно огорчили ее — гораздо сильнее, чем я думал.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Наоми у его дыхания, у его застегнутой рубашки. — Что ты хочешь вернуться домой, к мамочке? — И она сердито вывернулась из его объятий.
Минуту спустя он проследовал за ней в спальню, где она стояла в растерянности, лишь наполовину одетая (Алексу показалось — наполовину раздетая), чуть не плача. И если на какое-то мгновение он разлюбил Наоми, то теперь влюбился в нее еще сильнее.
— Иди ко мне, глупышка, — сказал он ей со всей нежностью, на какую только был способен.
— Оставь меня, — слабо воспротивилась Наоми. Она возилась с застежками на блузке цвета нефрита, которая еще больше подчеркивала ее бледность и придавала облику Наоми какую-то нереальную прозрачность; Алексу казалось, что протяни он к ней руку, и рука его схватит лишь пустой воздух.
— Давай помогу. — Он жестом поманил ее к себе. — Иди сюда.
Как бы Наоми ни старалась, долго сопротивляться она не могла. Алекс схватил ее за запястье, потянул к себе, потом потянул еще раз, потому что ему понравилось ощущать в своей ладони ее запястье. Наоми осела на кровать. Ей показалось — должно быть, это была только иллюзия, — что свет внезапно померк, углы затуманились, границы стали нечеткими. Даже черты лица Алекса, всегда такие отчетливые, потеряли свою определенность.
