— Кстати, где тут у вас можно спокойно поужинать? Мы ведь не обедали сегодня.
— Рядом ресторан, — сказал Миша, уже взяв себя в руки. — У меня там знакомая официантка.
Глава 1
ВЫСТРЕЛ
Видно, не везет тебе в любви…
С. Ботвинник
Благодаря усилиям доцента Малышева сложный внутрисуставной огнестрельный перелом у старшего сержанта Щекина зажил быстро и гладко. Функция плеча и левой руки восстановилась полностью. Правда, когда Пашке было нужно, он надевал на руку белоснежную марлевую косынку и так разгуливал по Академии и по городу. Это было эффектное зрелище — стройный моряк с рукой на перевязи, на груди которого скромно поблескивала медаль — «За отвагу», задумчивые, устремленные вдаль синие глаза, неспешная, чуть расслабленная походка.
Само собой разумеется, Пашка был освобожден от всех спортивных соревнований, занятий физподготовкой, любимых начальством, и утомительных кроссов. Иногда, чтобы размяться, он заходил в тесный спортзал, где стояли гимнастические снаряды, и делал на турнике «склепку». Болей в руке при этом не было.
— Когда не по приказу, а в свое удовольствие, — смеялся он, — совсем, Мишка, другой коленкор.
Шел 1943 год. Каждый день радио приносило радостные новости. Наши войска освобождали все новые и новые города. Двадцать пятого июля газеты напечатали сообщение, что в Италии смещен и арестован союзник Гитлера Муссолини. Эти сообщения «В последний час» заставляли забывать о трудностях военного быта, многочасовом изнурительном рабочем дне, скудной кормежке.
Занятия на третьем курсе тоже шли успешно. Слово «Сталинград» все еще не сходило с газетных и журнальных страниц и было свежо в памяти, большинство академических преподавателей на фронте не были, и командир взвода старший сержант Щекин в девяноста пяти случаях из ста мог рассчитывать на их снисхождение.
В начале августа ему неожиданно пришло письмо от матери. Паша писал ей трижды, но ответа не получил и решил, что мать погибла в блокадном Ленинграде. Оказывается, на ее долю выпала целая одиссея. Больную дистрофией, истощенную до предела, ее эвакуировали через Ладогу в Среднюю Азию. Почти полгода мать валялась по больницам, потом стала работать в колхозе. На ее запрос о сыне из Академии ответили, что курсант Павел Щекин сражается на фронте. Месяц назад мать вернулась в Ленинград на свою фабрику. Дом их остался неповрежденным, живет она в старой квартире. Пашка обрадовался письму, дал прочесть его Мише. Решил, что если будет практика, то обязательно поедет в Ленинград.
Его роман с Линой был в полном разгаре. Встречались они часто, едва выдавалось свободное время, ходили в кино, театр, на вечера отдыха, в Халтуринский сад. Красивее Лины девушки в Кирове не было. Это признавали все. Даже Анохин. Он ненадолго появился на последнем вечере в новеньких майорских погонах, станцевал вальс, зорко оглядывая своих танцующих курсантов, и, выбрав момент, незаметно шепнул Пашке:
— Выбор, Щекин, одобряю.
В отличие от многих товарищей, серьезно не задумывающихся о своем будущем, Пашка любил строить планы, Человек живет один раз и потому должен правильно распорядиться собой, иметь твердые ориентиры в жизни. У Пашки они были — закончить Академию, остаться служить в Ленинграде. Неважно в качестве кого, лишь бы остаться. К этому времени война закончится, жизнь наладится. Не сделай так — попадешь в какую-нибудь тмутаракань, в какой-нибудь отдаленный, богом забытый гарнизон. В десять вечера там будут выключать движок, хочешь не хочешь — ложись спать, по утрам станешь просыпаться от голоса жены, кормящей на крылечке кур: «Цып, цып, цып», помогать ей стирать пеленки и растить на огороде чахлый лук и картошку. Так и пройдет молодость, лучшие годы… Нет, совсем не о такой жизни он мечтал. Он был избалован женским вниманием. Певца Щекина знал едва ли не весь город. Постепенно он привык думать о себе как о человеке особенном, достойном большего, чем его товарищи. Пусть другие едут служить в отдаленные гарнизоны, но не он. О работе, о больных, которых ему предстояло лечить, он старался не думать. Так было спокойнее. Без этих мыслей уверенность в правильности намеченного пути казалась бесспорной, единственно верной.
Сегодня Паша спешил к Лине. Он взглянул на часы. По его расчетам, Лины могло еще не быть дома. А встречаться и беседовать с ее братом ему не хотелось. Паша чувствовал, что брат Лины недолюбливает его и обменивается лишь минимумом фраз, чтоб не казаться невежливым.
Он решил покурить в скверике и подождать ее. В сквере было пусто. Ветер лениво гнал по дорожкам сухие желтые листья. Они шуршали, и эти звуки напоминали шорох морской волны, набегающей на галечный берег пляжа. Павел уселся на единственную колченогую скамью, с трудом сохраняя равновесие, закурил. Здесь, в одиночестве, под ласковым осенним солнышком, среди вороха листвы, было приятно сидеть, хорошо думалось.
Лина на днях обмолвилась, что отца представили на премию. На какую премию — она не сказала. Неужели на Сталинскую? Такой тесть, лауреат Сталинской премии, мог бы многим помочь в осуществлении его планов. Сразу бы исчезли десятки проблем. А что? Вполне серьезно следует подумать о женитьбе. Редкое сочетание — папа академик и красивая дочь. Не будь такого папы, он бы не торопился жениться, ему и так живется неплохо. Но Алексей серьезный конкурент. Промедли — и он уведет Лину из-под носа. Паша снова посмотрел на часы. Пора. Занятия у нее закончились час назад.
Прежде чем войти, он вытащил из кармана кругленькое зеркальце, которое всегда носил с собой, бросил на себя внимательный взгляд и постучал.
Дверь открыл Геннадий.
— Привет, — весело сказал Пашка, фамильярно, на правах будущего родственника, хлопая парня по плечу. — Систер дома?
— Дома, — односложно ответил Гена, пропуская Пашку в прихожую. Недавно он сказал сестре, что этот красавчик ему не по душе.
— Почему? — спросила Лина.
— А черт его знает почему. Не нравится и баста.
— Не знаешь, так и не болтай, — рассердилась Лина и, резко повернувшись, вышла.
Второй раз врачи дали Геннадию двухмесячный отпуск по болезни. После того, как ему присвоили звание Героя Советского Союза, Геннадия стали часто приглашать выступать на заводах, в воинских частях, школах. Он заметно окреп, волосы над его лбом стояли плотной волной, словно какая-то внутренняя могучая сила мешала им лечь, но лицо еще было болезненно одутловатым, и ходил он медленными шагами, опираясь на палочку. В свободное время Геннадий сидел во дворе под кроной старого дуба и читал. Только когда слышался звук самолета, он оживлялся, откладывал книгу и долго смотрел на небо, пока окончательно не исчезал звук.
Однажды Пашка увидел его в театре вместе с доктором Пучковой. Они прогуливались по фойе и оживленно беседовали. Пашка рассказал об этом Мише.
— А что, — не удивился тот. — Генка славный парень.
В свой предыдущий визит в дом Якимовых Пашка был свидетелем короткой, но важной сцены. Едва пришел с работы Сергей Сергеевич, Лина пригласила мужчин к чаю. Она вытащила из комода большую, расшитую блеклыми ромашками льняную скатерть и расстелила ее. Видимо, это была особая скатерть, которой накрывали стол только в торжественные дни, потому что Якимов удивленно посмотрел на дочь. Она вспыхнула, но ничего не сказала, и Пашка подумал, что эта скатерть как объяснение в любви.
Поэтому он решительно постучал в дверь Лининой комнаты и, не дождавшись ответа, улыбаясь, вошел.
Обычно Лина шла ему навстречу. Он целовал ее, садился на диван, закуривал и рассказывал академические новости. Сейчас она стояла лицом к окну, и даже не ответила на приветствие. Едва Паша сделал несколько шагов, как Лина резко повернулась и он увидел ее бледное лицо и злые чужие глаза.
— Не смей подходить ко мне, подлец! — крикнула она. — Я не желаю тебя больше видеть! Ноги твоей чтобы не было в нашем доме!
— Может быть, ты прежде все же объяснишь, что произошло? — спокойно спросил он, лихорадочно пытаясь понять, чем вызван этот приступ ярости.
— Не хочу ничего объяснять. Ты мне противен.
— Ладно, — сказал Пашка, ошарашенный таким приемом, не зная, как вести себя дальше. — Противен так противен. Я уйду. Но даже преступнику объясняют, в чем его вина.
— А ты, бедный, не знаешь?
— Нет, и даже смутно не догадываюсь.
— Подумай немного и поймешь. А сейчас уходи.
Такой злой и обиженной Пашка Лину еще не видел.
— Ну что ж, — сказал он на прощанье. — Смотри не пожалей. — И вышел, тихонько притворив дверь.
На следующий день, он, наконец, понял, в чем дело. Всему виной его длинный язык. Валентин любил в «малине» цитировать неизвестного автора: «Человеку нужно два года, чтобы научиться говорить и тридцать — чтобы научиться молчать». Конечно же, не следовало болтать. Недавно на вечеринке Васяткина приятельница Анька спросила его:
