Читаем без скачивания Под-Московье - Анна Калинкина

И все же у жителей того или иного государства оставалась надежда на защиту, пусть и иллюзорная. У бродяг же не было и такой. Бродягу можно было безнаказанно убить, и отвечать за это обычно не приходилось. Для многих это было примерно то же, что пришибить мимоходом крысу в туннеле — просто так, забавы ради. Причем крысу хотя бы можно было съесть…

Между тем бродяги оказались людьми своеобразными. Поставленные в совершенно, казалось бы, невозможные для жизни условия — куда там бомжам до Катастрофы! — они вовсе не собирались умирать. И для этого им приходилось быть куда более умными, хитрыми, ловкими и выносливыми, чем обычные люди. Ведь они не могли рассчитывать на заступничество властей или соседей по станции. Если они оказывались поблизости, во всех неприятных происшествиях — кражах, убийствах, болезнях — в первую очередь подозревали их. Суд обычно был скорым, а приговор — максимально жестким…

Бродяги, подобравшие Игоря, были весьма примечательной компанией.

Профессор вполне оправдывал свое прозвище. Порой Громову начинало казаться, что этот человек знает все. То есть вообще все. Страшно подумать, сколько книг он, должно быть, перечитал до Катастрофы! Причем знания его были не только теоретическими. Этот человек мог дать полезный совет, как быстрее развести костер, как продезинфицировать рану, и именно он давал указания, как лучше выхаживать Игоря. Совершенно непонятно было, почему Северцев не нашел себе применения где-нибудь в Полисе, а предпочитает вести опасную и полуголодную жизнь вместе с горсткой других оборванцев.

Девочка-подросток Женя была забитой и запуганной. У Игоря сердце сжималось каждый раз, как он видел в полумраке бледное личико ребенка и его тонкие, спутанные русые волосы. Отчего-то Женя предпочитала носить косынку, хотя, по мнению Громова, кое-как накрученная на голову и не слишком чистая выцветшая тряпица девочку совсем не украшала. А уж тепла от нее… Профессор тоже как-то буркнул, что это не слишком гигиенично, но, к удивлению Игоря, никому и в голову не приходило заставить девочку снять косынку. Да и девочка выглядела такой хрупкой, такой несчастной, так пугалась всего, что пытаться ее к чему-то принуждать было бы просто жестоко. Впрочем, иногда вместо косынки она перехватывала волосы обрывком ленточки.

С женщиной, которая выхаживала Громова, было сложно. Марина… Игорю нравилось произносить это имя, оно звучало, как туго натянутая струна. Впрочем, совсем не факт, что оно было настоящим. Марина под настроение сообщала такую кучу противоречивых сведений о себе, что Игорь предпочитал ничего не принимать на веру. Она была прямо-таки вдохновенная лгунья. При этом остальные члены маленького сообщества, хоть и посмеивались над подругой, относились к ней добродушно.

Марина готовила на всех или собирала съедобных слизней вместе с Женей, ловко орудуя здоровой рукой. Васька как-то обмолвился, что раньше она иногда ходила в Рейх гадать солдатам, но теперь ей туда нельзя.

— Почему? — спросил Игорь.

— Это тайна, — важно сказала Марина. — Но если обещаешь никому не рассказывать, то узнаешь.

Игорь невольно улыбнулся — так по-детски это прозвучало. Кому и что он мог тут рассказать?

— Ну, слушай, — таинственно произнесла Марина. — На самом деле я — дочь Москвина. Того самого, генсека всей Красной линии.

Игорь даже вздрогнул от неожиданности.

— У Москвина нет дочери. Только сын, единственный, да и то о нем говорить запрещено. По слухам, он скитается где-то в метро.

— Я — внебрачная дочь, — гордо заявила женщина, словно это было куда весомее, чем законный сын. — Поэтому мне и приходится скрываться. Кругом враги, интриги. Но скоро отец призовет меня к себе, и я буду помогать ему править.

Послышалось хихиканье. Игорь обернулся и увидел, что Эльф Васька выразительно крутит пальцем у виска.

— А неделю назад она была тайной племянницей фюрера. А еще через неделю окажется сестрой правителя Ганзы. Или внучкой главного брамина.

«Да, — подумал Игорь, — очень правдоподобно. Уж кем-кем, а жгучим брюнетом товарища Москвина никак нельзя назвать…»

С другой стороны, Маринино вранье было, по крайней мере, безобидным. А вот сам Васька то и дело язвил и ерничал. При этом не терпел, когда ему возражали.

У Профессора имелись три засаленных томика, которые он очень берег и перечитывал время от времени при неверном свете свечи. Иногда Васька брал один из них и тоже делал вид, что читает.

— Василий, — добродушно говорил Профессор, — ну что вы там можете понять?

— Да все могу!

И Васька по складам зачитывал:

— Вста-ла из мра-ка мла-дая с пер-ста-ми пур-пур-ны-ми Э-ос.

— Ну, и о чем тут говорится? — спрашивал Профессор.

— А что такое — «пер-сты пур-пур-ные»? Не по-нашему…

— Перст — палец, пурпурный — это красный цвет, — объяснял Профессор. — Ну, сознайтесь, Василий, что вы не понимаете. В вашем случае невежество простительно.

— Да все я понимаю! — огрызался Васька. — Что ж тут не понять? Девчонка ночью славно поохотилась, оттого и руки по локоть в кровищще.

— Эх, Василий! — вздыхал Профессор. — Ну при чем тут «кровищща»? То есть, конечно, греческие боги в большинстве своем были мстительны и кровожадны. Но здесь-то говорится совсем о другом…

Один раз Васька слегка разговорился. В тот день они на редкость сытно наелись, и Эльф, пребывая в добром расположении духа, мурлыкал себе под нос что-то, похожее на песню. Только вот слова, которые доносились до Игоря, были какие-то странные: дикие и недобрые.

— Что это? — спросил он.

— Вот, слушай. — И Васька продекламировал:

Пока вам был нужен только мой ядВ го-мео-па-ти-чес-ких дозах любви,Но вам понадобился именно я —И вы получите нож в спину!Нож в спину — это как раз буду я!Нож в спину — это как раз буду я![1]

Слово «гомеопатических» далось бродяге явно с трудом и заинтересовало Игоря своим необычным звучанием.

— А что такое «го-мео-па-ти-чес-ких»? — спросил он.

— Не знаю, — пожал плечами Васька. — Но красиво, правда?

Игорь пожал плечами в ответ:

— Странные какие-то стихи…

— Инструкция по выживанию, — пояснил Эльф с нотками превосходства в голосе.

— A-а, тогда ясно, — кивнул Громов, лучше всего уяснивший насчет ножа в спину. — Нет человека — нет проблемы. Толково…

— Да нет, ты не понял. Группа так называлась — «Инструкция по выживанию». Которая эту песню написала и пела. Мамашке моей нравилась.

Совершенно запутавшийся Игорь покачал головой. Какая группа? У них на Красной линии песни писали не группы, а официально утвержденные поэты, прославлявшие товарища Москвина и его наиболее отличившихся соратников. Ведь не каждому можно доверить такое ответственное дело — прославлять генсека. А исполнял их хор. Может, это и есть — группа? Но спрашивать Ваську он не решился.

— А вы, Василий, любите музыку? — поинтересовался Профессор. Васька нехорошо уставился на него — так, что Северцев неловко заерзал на месте. Пауза затянулась.

— Ненавижу, — наконец громко и отчетливо произнес Васька.

— Но… почему? — неуверенно спросил Профессор.

Эльф злобно ощерился, став похожим на загнанную в угол крысу.

— Потому что сыт по горло! — злобно выплюнул он. — Если б тебя, голодного, в любую погоду таскали на рок-концерты под открытым небом, ты бы тоже возненавидел — спорим? Если б стоял там под дождем и снегом, а грохот ударной установки выносил бы тебе мозг. Особенно если барабанщик то и дело не попадает в такт.

— Я как-то не задумывался об этом, — озадаченно пробормотал Профессор. — Я скорее имел в виду консерваторию…

Васька уже немного успокоился.

— Хрен его знает. Может, мне и понравилось бы в консерватории, — задумчиво протянул он. — Особенно если бы там был буфет, чтоб можно было наесться до отвала…

Громов не очень представлял себе, что такое консерватория, зато хорошо знал, что такое консервы. Может, они там хранились? А музыка тогда при чем? Чтобы не злить понапрасну Ваську, он решил не уточнять. Зато немного погодя, когда Эльф куда-то удалился, задал Профессору куда больше интересующий его вопрос:

— Что такое «го-мео-па-ти-чес-ких»?

— Лекарства такие раньше были, — отмахнулся Профессор. — Сейчас трудно объяснить, да и зачем?

Игорь опять ничего не понял. Лекарства? При чем тут тогда любовь?

«Интересно, — подумал он, — что свело вместе таких непохожих друг на друга людей? И зачем они здесь живут?»

Впрочем, ответ на второй вопрос найти было несложно. Им просто некуда было деваться.