Арес отпрянул, на миг утратив уверенность, но потом снова бросился в атаку.
«Пора с этим покончить», — подумал Кратос.
Он слегка согнул колени, изобразил дрожь и сделал несколько шагов назад, скребя опущенным мечом по плитам пола, а потом и вовсе выронил. Арес, видя, что враг совсем ослаб, высоко прыгнул, чтобы пронзить его сразу двумя ногами-лезвиями.
Но стоило богу войны оторваться от земли, и слабости Кратоса как не бывало. Спартанец прыгнул ему навстречу, схватился за конечность, с неимоверным усилием согнул ее и, пробив броню, вогнал острие Аресу в грудь. Бог замер, и оба упали на землю. Чтобы лезвие прошло насквозь, Кратос навалился на противника всем своим весом.
Взревев не столько от боли, сколько от негодования, Арес сбросил врага с себя и вскочил на ноги. Непонимающий взгляд, которым он уставился на торчавший из груди огромный клинок, был Кратосу очень хорошо знаком — именно так смотрел он сам на колонну, пущенную в него Аресом.
Бог войны упал на колени. Спартанец встал и подобрал его меч.
— Кратос… — В глазах Ареса были только страх и мольба. — Кратос… Помни, это я спас тебя, когда ты больше всего нуждался!..
Кратос занес меч над головой.
— В ту ночь… Кратос, пожалуйста… В ту ночь я всего лишь хотел сделать из тебя великого воина!
Меч пронзил грудь своего владельца.
Хромая, спартанец отошел. Тело убитого бога замерцало мириадами искр, которые стали подниматься вихрем. Потом ослепительная вспышка с оглушительным грохотом разорвала небо, и от Ареса не осталось ничего.
Побитый, истекающий кровью, Кратос снова уменьшился до человеческих размеров. Он благоговейно посмотрел на огромный меч, с которым еще совсем недавно так умело управлялся. Теперь же он был ростом вполовину самого узкого места клинка.
Кратос поковылял мимо разрушенных стен внутрь храма, где стояла статуя его покровительницы.
— Афина, — произнес он, — твой город спасен. Арес мертв. Моя миссия выполнена, теперь дело за тобой. — Он посмотрел в неживые мраморные глаза богини. — Сотри навсегда из моей памяти эти кошмары.
Мрамор окутался божественным мерцанием, глаза Афины зажглись, губы зашевелились.
— Ты хорошо справился, Кратос, — сказала статуя. — Хотя мы скорбим о смерти нашего брата, боги перед тобой в долгу.
Кратос немного выпрямился, почувствовав, как по спине пробежал нехороший холодок.
— Мы обещали, что твои грехи будут прощены. Так тому и быть. Но мы никогда не обещали избавить тебя от кошмаров. Ни человеку, ни богу не дано забыть те ужасные деяния, которые ты совершил.
— Но, Афина, ты не можешь так поступить со мной! Я сделал все, чего ты требовала! Ты не можешь!
— Прощай, Кратос. Твоя служба богам подошла к концу. Вступай в новую жизнь и помни, что заслужил благодарность Олимпа!
Мерцание исчезло. Кратос долго-долго стоял один в разрушенном храме над развалинами города.
Потом побрел прочь.
Эпилог
Словно статуя из травертина, стоит он у самого края безымянной скалы. Жизнь утратила краски: он не видит алых татуировок на своем теле. Не чувствует и боли во вспоротых цепями запястьях. Его глаза черны, как штормовые воды гремящего внизу Эгейского моря, а лицо белее морской пены, что кипит среди острых камней.
Прах, отчаяние и колючий зимний дождь — вот благодарность богов за десять лет службы. Смерть близка; в холоде и одиночестве суждено ему встретить свой конец. Но сейчас хочется лишь одного: забыть.
Его называли Спартанским Призраком, Кулаком Ареса и любимцем Афины. Воином. Убийцей. Чудовищем. Все эти прозвища и справедливы, и нет. Все это о нем и не о нем одновременно. Его имя Кратос, и он знает, каковы настоящие чудовища.
На его руках навсегда остались мозоли не только от меча и спартанского копья, но и от клинков Хаоса, от трезубца Посейдона и даже от легендарной молнии самого Зевса. Теперь эти руки, которые отняли больше жизней, чем сделал вздохов их хозяин, безвольно повисли, горы некогда рельефных мускулов обмякли. Теперь эти руки безоружны, они больше никогда не сожмутся в кулаки, и единственное, что еще способны ощутить пальцы, — это кровь вперемешку с гноем, которая медленно сочится из разодранных запястий.
Руки Кратоса — настоящий символ его службы богам. Жестокий ветер треплет почерневшие лоскуты плоти, а на костях навсегда остались рубцы от цепей, соединявших его в одно целое с клинками Хаоса. Цепей больше нет — сорваны тем же богом, который однажды заключил Кратоса в эти оковы, превратив его в орудие олимпийцев.
Но служба закончена. Кандалы исчезли вместе с клинками. Исчезло все. То, что не отняла у Кратоса судьба, он отринул сам. Ни друзей — его боится и ненавидит весь мир, и ни одна живая душа не взглянет с любовью или хотя бы с привязанностью. Ни врагов — он убил всех до единого. Ни семьи — даже сейчас мысли о ней запрятаны в самый темный уголок его разума.
А как же боги, последнее прибежище потерянных душ?
Боги превратили его жизнь в посмешище, вылепили из него человека, быть которым долее он не в силах. Но сейчас, когда конец уже близок, даже ярость в нем утихла.
— Олимпийцы отреклись от меня.
Кратос подходит к самому обрыву, гравий из-под сандалий с шуршанием катится вниз. Между ним и острыми прибрежными скалами Эгейского моря лишь призрачная сеть грязных облаков, кружащих двумя стадиями ниже.
Сеть? Он качает головой: скорей уж саван.
Он сделал больше, чем мог бы сделать любой смертный. Он совершал подвиги, которые не под силу самим богам. Но ничто не изымет из памяти давнюю боль — от нее не скрыться. Страдание тела и помрачение ума, принесенные ею, стали ему единственными спутниками.
— Кончено, никакой надежды.
В этом мире ее не осталось, однако в пределах грозного царства Аида течет река Лета. Говорят, один глоток ее темной воды стирает память о прожитом, обрекает дух на вечные скитания без имени, без дома… без прошлого.
Мечта о забвении толкает Кратоса на последний, роковой шаг, он падает, разрывая собой облака. Прибрежные скалы вмиг вырастают и обретают четкость, словно взмывая навстречу, чтобы разбить вдребезги его жизнь.
Удар — и все, чем он был, что сделал и что сделали с ним, — все исчезает в одной сокрушительной вспышке мрака.
Но даже в смерти его ждет разочарование.
Он не замечает рядом с собой легкого силуэта на фоне темных волн Эгейского моря, не чувствует рук, поднимающих его из воды. Он не знает, что его несут туда, куда никогда не ступит нога смертного.
Открыв глаза, Кратос видит перед собой крепостной вал из облаков, а на нем — величественные золотые ворота, украшенные жемчугом. Рядом стоит женщина божественной красоты, облаченная в сверкающие доспехи. В руке у нее щит с головой Медузы. Он никогда не видел ее раньше, но знал долгие годы. И ее невозможно спутать с кем-то другим.
