Уже с первого дня постройки Транссибирской железной дороги (строительство началось в 1891 г.) американские советники при японском министерстве иностранных дел убедили Японию в том, что Россия никоим образом не может удовлетвориться замерзающим на 100 дней в году и лежащим на закрытом море Владивостоком как конечной станцией своего грандиозного пути и будет искать нового, более удобного выхода на Корейском полуострове. В результате, как утверждали американские советники, Япония окажется на краю гибели, а потому ей следует предупредить Россию и самой занять Корею{259}. Поддерживаемая Великобританией и США, Япония стала готовиться к войне с Россией. Тем самым она добровольно взяла на себя роль «англосаксонского караульщика» при выходе России в Азию. Чтобы нейтрализовать Россию как конкурента в Азиатско-Тихоокеанском регионе, английским и американским стратегам было важно уничтожить торговый и военный флоты России, ослабить её до пределов возможного и оттеснить от Тихого океана в глубь Сибири{260}. Решение этой задачи виделось не только на путях сотрудничества с Японией в борьбе против России, но и в поддержке тех организаций и движений, которые направляли свои усилия на разложение Российской империи изнутри.
Как бы ни был миролюбив русский царь и как бы твёрдо ни следовал завету отца, геостратегическая обстановка не позволяла избежать войн. Япония, а затем и Германия хотели военной победы над Россией, которую воспринимали как помеху реализации своих жизненно важных интересов. При подготовке к военным действиям в расчёт принимался не только оборонный потенциал страны и боеготовность русской армии, но и внутриполитические факторы, активизируя которые можно было повлиять на ход военных действий в неблагоприятном для России направлении. Речь идёт о факторах, определявших внутриполитическую уязвимость России. К ним можно отнести следующие.
Во-первых, формирование в условиях начавшейся индустриализации нового социального слоя фабрично-заводских рабочих, ведущих стачечную борьбу за улучшение своего социально-экономического положения, восприимчивых к социалистической пропаганде и способных сыграть отведённую им Марксом роль гегемона в буржуазных и пролетарских революциях.
Во-вторых, нерешённость земельного вопроса в Российской империи на условиях, устраивающих крестьянское сословие; нарастание антагонизма между крестьянами и помещиками с перспективой их разрешения в массовых крестьянских волнениях с сожжением и разорением помещичьих усадеб, самозахватом земли и т.д.
В-третьих, обострение противоречий между либеральной интеллигенцией, связывающей будущее России с её вестернизацией (в первую очередь с парламентаризмом), и традиционной самодержавной властью.
В-четвёртых, распространение марксизма в Российской империи и формирование партии революционной социал-демократии, стремившейся переустроить мир по Марксу, но прежде, как и учил Маркс, поставивших перед собой цель разобраться с классом эксплуататоров в своей собственной стране[69].
В-пятых, рост этнонационалистических настроений на окраинах Российской империи, грозящих подорвать политическое единство и территориальную целостность страны.
Все эти факторы внутриполитической уязвимости России заявили о себе в период революционных событий 1905–1907 гг., детонатором которых стали поражения в русско-японский войне 1904–1905 гг.
VII.2. Провокация 9 января 1905 г. как спусковой крючок революции
Историки и политики не раз отмечали двойственный характер революции 1905–1907 гг.{261} С одной стороны, это была «революция извне», поскольку вызывалась внешним западным влиянием и отражала процесс распространения модернизации и вестернизации на Россию[70]. Проводником вестернизации выступала интеллигенция — русская и национальных окраин, стремившаяся перенять культурные, социальные и политические достижения Запада в привязке их к местным условиям. В этой своей роли она пользовалась идеологической, политической и финансовой поддержкой извне.
С другой стороны, это была революция «низов», не доверявших интеллигентам и боровшихся за улучшение своего социально-экономического положения.
Интеллигенция была слишком малочисленна, чтобы осуществить перемены в стране собственными силами. Поэтому она делала ставку на возбуждение и революционизирование «низов» и включение в их требования своих лозунгов и наиболее важных пунктов своей политической программы.
Историк С.А. Нефёдов в процессе анализа механизма революции 1905 г. выявил некоторые детали сходства революционных выступлений в России с первыми «революциями извне», которыми были европейские революции 1848 г., идеологически подготовленные распространением в Европе в 1840-х гг. либеральных идей английских и французских философов. К таким общим деталям он относит: роль либеральной интеллигенции как инициатора и организатора революционных событий; использование социальных конфликтов традиционного общества для привлечения на свою сторону рабочих; «банкетные кампании» с составлением петиций правительству; организацию шествий к правительственным учреждениям; использование приёмов политической провокации, например стрельбы из толпы по полиции, с целью спровоцировать кровопролитие и использовать его как повод, чтобы поднять на вооружённую борьбу с традиционной властью политически активное население{262}.
Бесспорно, события 9 января 1905 г. явились провокацией в духе «революций извне». Подготовка к ним велась по отработанным европейскими либералами сценариям. События развивались следующим образом.
Российская интеллигенция, не скрывавшая своей радости по поводу военных успехов японцев и неудач русской армии, выбрала для атаки на самодержавный порядок наиболее «благоприятный» с её точки зрения момент: недовольство народа в связи с поражениями в русско-японской войне.
Стратегия и тактика наступления на «царизм» была разработана на конференции в Париже (сентябрь 1904 г.). Деньги на её проведение были переданы японским военным атташе полковником Акаши Мотоиро через посредничество лидера финских сепаратистов К. Циллиакуса. На этой конференции главная партия либеральной интеллигенции «Союз освобождения»[71] договорилась с партией социалистов-революционеров (эсерами)[72] о совместных действиях. Было принято решение о развёртывании в России пропагандистской кампании с целью «возбуждения стачек и беспорядков» и «ниспровержения самодержавной власти». При этом не исключались и теракты. Для руководства такими подрывными действиями был создан особый комитет со штаб-квартирой в Петербурге. В него, в частности, вошли: писатели М. Горький, Н.Ф. Анненский, публицисты-народники А.В. Пешехонов и В.А. Мякотин, историк В.И. Семевский, либеральный адвокат Е.И. Кедрин и др.
Затем в соответствии с технологиями, опробованными во времена Французской революции 1848 г., начались «банкетные кампании». Примечательно, что правительство в надежде привлечь либеральную интеллигенцию на свою сторону разрешило ей осенью 1904 г. устраивать совещания и банкеты. Союз освобождения и Союз земцев-конституционалистов воспользовались открывшимися легальными возможностями для своей деятельности и в ходе банкетных кампаний показали свою способность организации массовых действий. Центральным звеном кампании стал Петербургский общеземский съезд (6–9 ноября 1904 г.) с участием 32 председателей губернских управ, семи предводителей дворянства, семи князей, нескольких графов и баронов. В ходе работы съезда делегаты выработали программу политических реформ: создание народного представительства с законодательными правами, введение гражданских свобод, равноправия сословий и расширение полномочий местного самоуправления. Эта программа послужила основой для многочисленных адресов и петиций земских собраний и банкетов интеллигенции. За короткий срок «митинг-банкеты» прошли в 34 городах. В конце ноября 1904 г. состоявшийся в Москве съезд предводителей дворянства солидаризовался с требованием земцев.
Хотя общеземский съезд считал возможным осуществление реформ только по почину монарха, однако главный пункт его программы был озвучен как угроза правительству. От имени съезда М.В. Родзянко заявил министру внутренних дел П.Д. Святополк-Мирскому: «Не будет представительства — будет кровь»{263}.
Святополк-Мирский счёл необходимым пойти на уступки либеральной части сословия, к которому принадлежал сам. В начале декабря он обратился к царю с предложением ввести выборных представителей в Государственный совет, чтобы избежать революционных потрясений. Николай II отклонил предложение Мирского, считая, что «власть должна быть тверда» и видя во всех разговорах земцев «только эгоистическое желание приобрести права при пренебрежении к нуждам народа»{264}.
