Читаем без скачивания Механизм пространства - Генри Олди

– Шарлатанство!

Несмотря на решительный вердикт, Собреро задумался и умолк. За окном кареты проплывали буколические пейзажи, достойные кисти Дюпре. Поля наливались спелой желтизной, зелень дубовых рощ радовала глаз, зовя отдохнуть в прохладной тени. Черный росчерк ястреба в небе, прозрачном до звона; стадо коров на холме. Идиллия! Если бы карета не скакала на ухабах, если бы не жара и не пыль из-под конских копыт; если бы…

Гере Торвен мысленно погрозил себе пальцем. Так из Зануды недолго превратиться в Брюзгу! Тем не менее, кроме вышеперечисленных факторов, его раздражало что-то еще.

– Учуяли? – подал голос итальянец. – Нефть. И ее вонючая семейка. Мы подъезжаем.

Торвен и впрямь узнал запах фотогена, которым заправляли лампы.

– Как назывался порошок, которым вы обожглись?

– Ксилоидин.

– Записи опытов сохранились? Методика получения? Пропорции реагентов?

– Разумеется! К счастью, лабораторный журнал уцелел.

– Не могли бы вы сделать для меня копию? Если, конечно, профессор Пелуз не станет возражать. Я хочу переслать записи своему патрону, академику Эрстеду. Думаю, ксилоидин его заинтересует.

– Помилуйте, синьор Торвен! Это же опасно! Неужели академик Эрстед интересуется взрывчаткой? Никогда бы не подумал!

– Академик Эрстед, как глава Общества по распространению естествознания, интересуется всеми новыми открытиями. Вы только напишите, чего ни в коем случае не следует делать при проведении опыта. Простите за каламбур, но у вас богатый опыт в этой области. Приехали, что ли? Ну и вонь!

2

«Заводик» был – одно название.

Ветхое строение из насквозь почерневшего дерева выглядело диковато. Словно стайка разновысоких сарайчиков срослась боками, уподобясь колонии грибов. Каждый «гриб» отчаянно пытался сохранить индивидуальность: начиная собственным, не таким, как у других, ростом – и заканчивая крышей-шляпкой, скошенной на особицу.

Из крыш торчали печные трубы. Крайняя извергала в небеса высоченный столб грязно-белого дыма.

У ближней пристройки на дощатом помосте, укрыта навесом от дождя, покоилась смолисто-черная бочка – добрых десяти футов в диаметре. Рабочий в брезентовой робе, открыв кран, наполнял из бочки закопченное ведро. Картина была достойна сказки гере Андерсена: «В черном-черном доме стоит черная-черная бочка. Черный-черный человек наливает из нее в черное-черное ведро черную-черную…»

Вот тут у сказочника чуть не вышла промашка. Жидкость в бочке – вполне себе прозрачная – выбивалась из повествования.

– Одиннадцать, – сообщил рабочий вместо приветствия и перелил содержимое ведра в бочонок поменьше. Сорокаведерный пузан, установленный на телеге, выглядел лилипутом рядом с великаншей-родственницей. Каурая лошадка мотала головой, с возмущением фыркала и чихала.

Гере Торвен посочувствовал бедному животному.

– Двенадцать…

– Добрый день. Где хозяин?

– Там, – неопределенно махнул рукой рабочий.

Этого указания оказалось достаточно. Собреро с уверенностью следопыта двинулся в обход строения. Торвен последовал за ним. За углом обнаружились распахнутые настежь ворота. Каких-то пять шагов – и августовская жара показалась датчанину желанной прохладой.

За воротами царило настоящее пекло.

Причиной тому, без сомнения, являлась печь, топившаяся в углу, слева от входа. В ее верхнюю часть был вмонтирован медный перегонный куб с двумя горловинами. Одну наглухо закрывала толстая крышка на шести болтах, из второй в стену уходила блестящая труба.

– Сырая нефть заливается в куб, – пояснил Собреро. – Нагревается, испаряется, пары идут по трубе…

– А дальше?

– Пройдемте, я вам покажу.

На заводике итальянец чувствовал себя, как дома. Точно так же, припомнил Торвен, он вел себя в лаборатории воздухоплавателя Дювалье.

– Вот, смотрите. Труба проходит через емкость с проточной водой, где нефтяные пары охлаждаются и конденсируются. Раньше емкость наполняли водой вручную, но потом хозяин завода, синьор Жоспен, распорядился сделать отвод от ручья. За стеной – осторожно, порожек! – готовый фотоген стекает в приемную бочку…

Приемная бочка – родная сестра толстухи под навесом – стояла на грубо сколоченном поворотном круге, словно театральная декорация. Дальняя часть круга выходила наружу через прорезь в стене. Таким образом, бочки можно было менять местами, наполняя и опустошая их по очереди.

Из трубы, тихо журча, в бочку текла струйка прозрачной жидкости.

– Как видите, ничего сложного.

– Скажете тоже! – возразил сварливый голос. – Ничего сложного! Только успевай следить, чтоб эти олухи где-нибудь не напортачили! Вам чего, господа хорошие?

Перед гостями объявился румяный толстяк в засаленной куртке нараспашку. Несвежая рубашка, обтягивая его живот, готова была лопнуть в любой момент, подобно кожуре перезревшей сливы. Черные глазки-маслины подозрительно изучали пришельцев, блестя из-под кустистых бровей.

– Добрый день, синьор Жоспен. Вы меня не помните? Асканио Собреро, доктор медицины. Я к вам приезжал за фотогеном для опытов.

– Допустим. И что?

Приветливостью хозяин не отличался.

– Хочу у вас еще фотогена купить.

– Это всегда пожалуйста, – оттаял Жоспен. – У меня товар самый лучший! И цены божеские. Не то что у скопидома Фурже… Вам сколько?

– Галлон, – итальянец извлек из саквояжа бутыль.

На лице хозяина отразилось брезгливое разочарование: галлон?!

– А еще я хочу познакомить вас с моим коллегой. Синьор Торвен – профессор из Дании. Он хотел бы побеседовать с вами…

«Этот арбуз на ножках, – Торвен мысленно примерил профессорскую мантию, – меньше, чем с академиком, и рядом не сядет».

– Учтите, я человек занятой, – «арбуз», не моргая, уставился на «профессора». – Работа в разгаре, глаз да глаз нужен. Прозевают мои бездельники, когда мазхулат пойдет – пиши пропало! По-новой гнать придется.

Он жестом подозвал рабочего, вручив тому бутыль: наполни, мол.

– Я не отниму у вас много времени. Речь идет о новых областях использования фотогена. Потребность в нем возрастет, у вас появится больше покупателей…

– Возрастет? – с сомнением хмыкнул хозяин. – Ладно, пошли на свежий воздух.

Удалившись от заводика шагов на двести, Жоспен остановился. Из одного кармана сюртука он извлек толстую сигару, из другого, с особой осторожностью – коробку с переложенными ватой фосфорными спичками.

– С утра не курил, – пожаловался он, по-плебейски откусывая кончик сигары. – На заводе огонь – не приведи Господь! Полыхнет – выскочить не успеешь.

Жоспен лихо чиркнул спичкой о подошву башмака. Головка с шипением вспыхнула, распространяя едкий дым. Обождав, пока она прогорит, толстяк раскурил сигару. Запах табака не слишком отличался от смрада горящего фосфора. Но это было лучше, чем заводская вонь.

– Слушаю вас, господа хорошие!

Торвен жестом велел итальянцу прикусить язык. «Профессор» не может все время молчать и кивать, как китайский болванчик! По невольной ассоциации ему вспомнилась вынужденно немая Пин-Эр.

– Как у вас протекает перегонка нефти?

– Ничего у меня не протекает! – обиделся Жоспен. – Значит, первое: заливаем «черную мамку». Второе: нагреваем и отгоняем «легкую нафту». Тут ухо держи востро! – она от любой искры горит. Дальше гоним кормильца: из пяти ведер «мамки» на круг два ведра выходит…

– Кормильца?

– Я про фотоген…

– Англичане называют его «kerosene», – вставил Собреро.

Торвен важно кивнул: нам, профессорам, этот факт известен.

– У англичан все не по-людски! – хозяин густо сплюнул себе под ноги: будто всю Великобританию сверху донизу оплевал. – После фотогена сливаем мазхулат, чистим куб… И по-новой!

– Ваше производство не слишком отличается от других заводов, – обрадовал толстяка Торвен. – Хорошо, с фотогеном все ясно: освещение, парфюмерия, фармакология. Растворитель для красок. Полезный продукт…

Дорога, разбитая колесами и конскими копытами, вывела их к пруду. Здесь воняло едва ли не больше, чем на заводе.

– Но, кроме фотогена, в вашем распоряжении остаются «легкая нафта» и «мазхулат». Кому вы их продаете, мсье Жоспен? Если есть продукт, найдется и покупатель. Я прав?

Толстяк поперхнулся сигарным дымом.

– Никому я ничего не продаю! Это отходы! Ясно вам?! Отходы! – лицо хозяина пошло багровыми пятнами. Он, весь дрожа, тыкал сигарой в водоем. Пальцы мсье Жоспена тряслись; столбик пепла упал под ноги, рассыпавшись серым прахом. – Я сливаю их в пруд! Слышите? В пруд!

Водоём являл собой жалкое зрелище. Камыш по берегам засох на корню. Мертвые стебли печально шуршали, когда их касался летний ветерок. Трава пожухла футов на тридцать вокруг. Местами ее покрывали ржавые пятна, похожие на лишай. Воду затянула жирная пленка, вся в радужных разводах. На поверхности плавали раздувшиеся трупики лягушек.