Выслали разведку. Разведка еще не вернулась, а левофланговый батальон уже вступил в бой с перевернутым флангом, отбивая атаку немецкой мотопехоты.
Бой длился до самой ночи. Ночью рота отошла к болоту. А утром пронеслось: «Отрезаны».
Когда отходили к Шатину болоту, осколком мины ранило Гуська. Автомат он отдал Курносову. Гуська перевязали и увезли на санитарной повозке. Повезли его по единственной дороге вокруг болота, которая пока еще оставалась в их руках. Раненых возили в лес. Говорили, что там, в оврагах, рядом с артиллерийскими складами, был развернут полевой госпиталь.
Остаток ночи прошел без сна и покоя. Зарево полыхало повсюду. Кругом гремело. Бывалые бойцы сразу определили, что работает тяжелая артиллерия. А это означало, что происходило что-то серьезное.
Утром стало известно, что немцы рассекли порядки армии на две части и одну из них, около трех дивизий и части усиления, а также тыловые службы и учреждения, окружили.
Отяпов знал, что такое окружение и чем это кончается.
Бойцы сгрудились возле своего лейтенанта. Тот молчал. Он и сам знал не больше других. Но все все равно бойцы с надеждой смотрели на него. Ждали, что вот-вот начнется прорыв. Но командиры молчали. Куда-то ездили на лошадях, кричали друг на друга. Матерились. И видеть это становилось невыносимо.
Прошли еще сутки. Рота оставила проселок и ушла по тропе через болота в лес. Через болото было видно, как по дороге двигались немецкие танки в бело-полосатом камуфляже с желтыми крестами.
В ночь назначили прорыв. Приказали изготовиться.
Почистили оружие. Приготовили гранаты. Старшина раздал сухари и сушеную воблу. Костров разводить не разрешали. Пожевали воблы с сухарями. Запили вонючей болотной водой.
Наступление началось только к утру, когда стало светать. И сразу же первые эшелоны попали под минометный и артиллерийский огонь. Ничего не вышло. Народу на опушке и в оврагах, по которым скрытно передвигались колонны первого эшелона, оставили много. Когда уходили, долго оттуда доносились стоны и крики раненых.
Санитары несколько раз пытались вернуться, чтобы хоть более или менее надежных вытащить, но их отгоняли немецкие «кукушки», которые расселись по деревьям и открывали огонь по любому движению или шороху. Санитары рассказывали, что немцы ходят по оврагам и добивают раненых штыками.
Лапин теперь не отходил от Отяпова. Он знал, что отделенный уже бывал в окружении, что вышел и вывел людей. Инстинкт подсказывал ему, что на командиров надежда плохая, а этот неказистый с виду ефрейтор знает то, чего не знают многие, что вдобавок ко всему он человек фартовый и что его фарт и опыт помогут ему и, возможно, тем, кто окажется рядом с ним, и на этот раз.
Раз вышел Отяпов к дороге, а навстречу Лидка гонит санитарные сани. В санях раненый, до глаз замотанный в бинты. Бинты промокли, сочились кровью.
– Дядя Нил! И ты тут?
– А где ж мне быть, милая! Где беда, там и я. Гуська, автоматчика моего, не видела?
– У нас он. Операцию сделали. Осколок вытащили.
– Ну как он?
– Лежит.
– А покормили ж вы его хоть? Или голодный погибает? На-ка, Лидушка, передай ему гостинцы. – И Отяпов протянул Лиде сверток, где хранился остаток его сухпайка – кусок воблы и несколько сухарей.
– Не надо, дядя Нил. У нас кухня своя. И концентраты пока есть.
– Ну, гляди. Парня мне не погуби. Передай от меня ему поклон.
День прошел в скитаниях по лесу. Куда шли? Кто их вел? Что их ждало в конце пути? Никто на эти вопросы ответы им дать не мог. Уже никто не заботился о том, что роту надо кормить, пополнять подсумки патронами, а раненых и больных отправлять в лазарет. Старшина куда-то пропал. Ротный с санинструктором и связистами тоже ушел в голову колонны, где, говорят, двигался штаб полка.
К вечеру на них налетели самолеты. Та же стая пикировщиков. Посыпались бомбы. Когда запас бомб иссяк, самолеты заходили и атаковали вновь и вновь, простреливая лес и овраги из пушек и пулеметов. Народ разбегался по лесу. Многие так и не вернулись.
Недосчитался и Отяпов в своем отделении троих человек. Трое остались на высоте. Гусёк – в полевом госпитале. Так что Отяпов остался с Лапиным и Курносовым.
На ночевку остановились в глухом овраге. На этот раз разрешили разжечь костры.
Ротный пришел, посмотрел на них, покачал головой и снова куда-то пропал.
Вокруг лейтенанта их оставалось двенадцать человек. Вместе с противотанковым и пулеметным расчетами. Ни ружья, ни пулемета взвод не бросил, хотя бегали много. Второй расчет погиб – мина попала прямо в их окоп, когда сидели на высоте.
На третьи сутки пришел незнакомый полковник и сказал, что он будет их выводить и что в группу прорыва нужны автоматчики. Увел из роты трех автоматчиков, в том числе Курносова.
Группа прорыва начала строиться на южной опушке леса. Остальным приказали ждать. Как только они прорвутся – за ними.
Прибежала Лида:
– Раненых приказано оставить.
– Как – оставить?! – Отяпов чувствовал, что что-то должно произойти такое, что хуже окружения и гибели в этих проклятых болотах. – А ну-ка, рассказывай, как туда пройти.
– Куда ж вы пойдете, дядя Нил? Там, может, уже немцы.
– Далеко от складов?
– Рядом. Западнее, первый овраг. Гусёк ваш там.
Опяпов бежал так, как даже с высоты не бежал. Стежка
к госпиталю была хорошо натоптана. Даже не одна. Он бежал по санному следу и вскоре увидел то, что осталось от артиллерийских складов. Боеприпасы, видимо, все вывезли. Пока сидели в окружении, артиллеристы расходовали остатки запасов. Кругом валялись пустые ящики, несколько конных передков без колес. А дальше санный след превращался в серое, в кровавых бинтах, месиво, скопище ползущих и ковыляющих людей. Одни двигались по дороге. Другие расползались по лесу. Это были раненые. Стоял стон, крик, брань и проклятия.
– Гусёк! – закричал Отяпов. – Ты где, Гусёк?
Лица, которые нескончаемой чередой мелькали перед ним, были чужие, заросшие щетиной, злые.
Господи, ужаснулся Отяпов, да как же это раненых-то бросили…
Кто-то ухватил его за валенок. Отяпов машинально отдернул ногу. Господи, что ж это… Где Гусёк?
– Гусёк! – снова закричал он, раздирая горло.
Вокруг хрипели чужие голоса.
Он спрыгнул в овраг. Раненые здесь лежали правильными рядами на подстилке из еловых лапок. Сверху прикрыты одеялами и шинелями.
Гусёк лежал возле ели. Сучья у ели были обрублены снизу. Видимо, пошли на подстилку.
– Гусёк! Что ж ты лежишь? Надо уходить!
Гусёк плакал. Слезы бежали по его грязным щекам блестящими дорожками.
– Ты за мной, дядя Нил?
– За тобой, за тобой, сынок.
Отяпов снял надетую через голову винтовку.
Рядом с Гуськом лежал пожилой боец с артиллерийскими петлицами. Ноги его были укутаны. Но сквозь одеяло сочилась кровь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
