Попытка кончить дело миром не удалась – переговоры зашли в тупик. Глебов показывал на следствии: «…Мартынов, несмотря на все убеждения наши, говорил, что не может с нами согласиться, считая себя обиженным, и не может взять своего вызова назад, упираясь на слова Лермонтова, который сам намекал ему о требовании удовлетворения». Это же подтверждал и Мартынов: «Глебов попробовал было меня уговорить, но я решительно объявил ему, что он из слов самого же Лермонтова увидит, что, в сущности, не я вызываю, но меня вызывают, и что потому мне невозможно сделать первый шаг к примирению».
Ну а Васильчиков? Мы уже говорили о той печальной славе, которой он давно пользуется у лермонтоведов и историков. И львиная доля обвинений в адрес князя касается именно его поведения в период подготовки к дуэли. Наиболее обстоятельно обрисовал его с этой стороны Мартьянов: «„Князь Ксандр“ недаром считался „умником“ и „дипломатом не у дел“. Окунувшись с первых дней службы в канцелярскую казуистику и пройдя все степени крючкотворства и кляузничества, присущие вообще тогдашнему гражданскому делопроизводству, он уверял обе стороны в дружеском расположении и беспристрастии и вместе с тем принимал все меры, чтобы расстроить миролюбивое соглашение без дуэли. Сам он в своей статье „Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым“ говорит: „Мы истощили в течении трех дней наши миролюбивые усилия без всякого успеха. Хотя формальный вызов на дуэль и последовал от Мартынова, но всякий согласится, что слова Лермонтова «Потребуйте от меня удовлетворения» заключали в себе уже косвенное приглашение на вызов, и затем оставалось решить, кто из двух был зачинщик и кому перед кем следовало сделать первый шаг к примирению“. Вопросы эти ставил он же, „князь Ксандр“, и он же настаивал на предварительном их разрешении. А так как Лермонтов и не говорил даже: „Потребуйте от меня удовлетворения“, а сказал: „Не хочешь ли требовать удовлетворения?“ – то переговоры секундантов, не касаясь существа дела, скользили по нем в виде глубокомысленных упражнений в элоквенции (т. е. ораторском искусстве. – Авт.), и конечно, „Дон-Кихот иезуитизма“, как более ловкий диалектик, одолевал своего оппонента М. П. Глебова».
Мы знаем, что Мартьянов был несправедлив к Васильчикову, который, что бы ни говорили его недоброжелатели, испытывал к Лермонтову явную симпатию. Убедительным аргументом в защиту князя может служить его письмо к Ю. К. Арсеньеву, написанное всего через две недели после поединка, 30 июля 1841 года, из Кисловодска. Сугубо личное, не рассчитанное на последующую публикацию, оно, несомненно, выражает истинные чувства Александра Илларионовича. Высказав большое сожаление по поводу смерти поэта, он с грустью вопрошает: «Отчего люди, которые бы могли жить с пользой, а может быть, и с славой: Пушкин, Лермонтов, – умирают рано, между тем как на свете столько беспутных и негодных людей доживают до благополучной старости».
Что же касается характеристики, даваемой князю Мартьяновым, то даже сквозь явно ощущаемую неприязнь к «умнику» просматривается неподдельный интерес юриста Васильчикова к сложившейся ситуации и вполне естественное желание «законника» найти юридически корректное ее решение. Очень возможно, что такой «теоретический» подход заслонил для него и реальную опасность смертельного исхода дуэли, в который он, по его словам, не верил, считая, что все кончится примирением. Может быть, именно поэтому в дальнейшем Васильчиков очень хотел затушевать свою роль как секунданта – утверждал даже, что, дескать, и секундантом-то он не был, а только назвался им потому, что помогал Глебову. Не исключено, впрочем, что так оно и было на самом деле. Но об этом нам предстоит поговорить позднее. Сейчас же вернемся к преддуэльным событиям и попытаемся представить себе реальную картину того, что происходило после ссоры у Верзилиных.
Утром 14 июля Лермонтов и Столыпин собрались ехать в Железноводск, где им предстояло продолжить прием ванн. Похоже, Лермонтов выехал из дома отдельно от родственника, желая уладить какие-то дела в городе – скорее всего, попрощаться с приятелями. А. Арнольди вспоминал, что «дня за три до этого (тут он немного ошибся: не за три, а за два дня до дуэли. – Авт.) Лермонтов подъехал верхом на сером коне в черкесском костюме к единственному открытому окну нашей квартиры, у которого я рисовал, и простился со мною, переезжая в Железноводск». Есть и свидетельство декабриста Н. Лорера о том, что перед отъездом в Железноводск Лермонтов заглянул к нему, в домик на Слободке, и провел с ним некоторое время в дружеской беседе.
Покидая Пятигорск, Михаил Юрьевич просил Глебова – и тому есть свидетельство Чилаева, «озвученное» Мартьяновым, – представлять его интересы на переговорах с Мартыновым по поводу возможного примирения или предстоящей дуэли. Глебов, живший бок о бок с Мартыновым, видимо, в течение дня несколько раз заходил к нему по-соседски, предлагая кончить дело миром. Очень вероятно, что он привлек к переговорам и князя Васильчикова, еще не избранного Мартыновым в секунданты – просто как ближайшего соседа, общего приятеля, а главное – юридически «подкованного» человека. Вероятно и участие в переговорах Сергея Трубецкого, жившего в одной квартире с Васильчиковым. По словам Мартьянова, о возможной дуэли информировали и просили помочь Эмилию Клингенберг, но она, как мы знаем, отказалась.
Согласно свидетельству Н. Раевского, к переговорам оказался причастным и случайно оказавшийся тут же Дорохов, который, «как опытный дуэлянт», стал давать советы. Бретером, имевшим четырнадцать дуэлей, сделали Руфина Ивановича заявлявшие об этом Карпов и Раевский (см. Приложение. – Ред.). Участие Дорохова в обсуждении создавшейся ситуации, конечно, не исключено, но очень сомнительно. И возможно только в качестве просто человека бывалого, готового к экстремальным ситуациям.
Сам Мартынов в первой редакции своих ответов на вопросы следствия описал ход этих переговоров. Судя по всему, этот первоначальный вариант был ближе к истине, чем последующий, подправленный с подачи секундантов. Мартынов писал: «На другой день описанного мною происшествия Глебов и Васильчиков пришли ко мне и всеми силами старались меня уговорить, чтобы я взял назад свой вызов. Уверившись, что они все это говорят от себя, но что со стороны Лермонтова нет даже <признака> и тени сожаления о случившемся, – я сказал им, что не могу этого сделать, – что <после этого> мне на другой же день, <может быть> пришлось бы с ним <через платок стреляться> пойти на ножи. Они настаивали; <к нему> <с ним> ожидает <нас> в Кисловодске и что все это будет <уничтожено> <нарушено> расстроено моей глупой историей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
