Наверняка вы мне скажете: “Тиндейл, дружище, полиция их “пасла” не один год, прежде чем предъявить обвинения”. Хорошо, ладно. Но я знаю правду.
Я буквально рыдаю от смеха. Можно сколько угодно ворчать и жаловаться на жизнь, но всем нам иногда выпадает возможность от души посмеяться. Я швыряю магнитофон и брошюрки в урну. Больше они не нужны.
Достаю из кармана листочек с адресом. Ну, Кэлвин, держись!
– Здравствуй, Тиндейл, – говорит иерофант.
Он всегда был худым, как скелет, а теперь похудел еще больше. Но он хотя бы стал прежним иерофантом, бывшим морским пехотинцем и вообще крутым дядькой. Он протискивается среди картонных коробок, составленных в коридоре.
Сиксто продал дом, и теперь собирается переезжать. Во-первых, ему захотелось сменить обстановку, а во-вторых, переехав в другое место, Сиксто вернее избежит неловких вопросов о деньгах, буде таковые возникнут в Латинской Америке. Я вообще не представляю, что буду делать. Когда надо было кого-нибудь изничтожить, это как-то наполняло жизнь смыслом. Во всяком случае, у меня был хороший стимул вставать по утрам.
– Для человека, который умер, ты замечательно выглядишь, – говорит иерофант.
Мое воскрешение не потрясло мир. О нем знали очень немногие: Сиксто, Дидсбери, доктор Грир, Вирджиния, несколько журналистов, которых я донимал своим потусторонним переживанием. Мне до сих пор непонятно, что я сделал не так. Даже теперь раз в два-три дня где-нибудь появляются упоминания о Герте с его чудо-кружкой: в газете, в журнале, на веб-сайте. Но я нигде не встречал ни единого упоминания обо мне. Может, мне надо было пытаться сохранить происшедшее в тайне? Но, как говорится, насильно мил не будешь. Хотя обидно… Я устроил такое чудо, и никому нет до этого дела.
– Ты тоже, Джин. Замечательно выглядишь. – И я говорю это искренне, потому что оно так и есть. В основном.
– Ну, я стараюсь. Я уже старый. И от этого уже никуда не денешься. Вот говоришь, говоришь молодым, как плохо быть старым, только они почему-то не слушают – и продолжают стареть. С годами становишься сентиментальным, слезливым. Я давно не смотрю телевизор. Не читаю газет. Не хочу знать никаких новостей, потому что все новости – о том, как люди страдают. Это невыносимо, я не могу… Вижу на улице объявление, написанное детской рукой. Потерялась любимая собачка. Я вижу такое, и мне хочется разрыдаться – такой я старый. Я не смотрю даже спортивные каналы, хотя раньше очень любил. Не могу… потому что там тоже… в худшем случае кто-то ломает ногу, в лучшем – кто-то проигрывает. Даже в спорте. Он достает из кармана последний номер “В мире науки”.
– Вот только его и читаю. Наука – единственный безопасный предмет. Мюоны не плачут.
Сиксто был щедр. Теперь у меня есть небольшой капитал. Прожиточный минимум на год вперед. То есть, я при деньгах и по-прежнему – с хроническим недутом, о котором не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним. И вообще без понятия, что делать дальше.
– Нам тебя не хватает, Тиндейл, – говорит иерофант. – В смысле, в церкви. Я понимаю, у каждого свои дела. И я в чужие дела не лезу. Я не знаю, почему ты больше к нам не заходишь, но я пришел, чтобы сказать: я на тебя не в обиде. Ну, что ты стал работать на этих Фиксико. Они многих людей обманули.
Ты такой не один. Я просто хочу, чтобы ты знал: мы всегда тебе рады в Церкви тяжеловооруженного Христа. И теперь мы на семьдесят втором месте в списке самых посещаемых и популярных церквей.
Разумеется, деньги Глиста очень этому поспособствовали. В церкви установили кондиционеры. Развернули программу по привлечению молодежи. Майк открыл детскую секцию бокса, причем желающих – хоть отбавляй. “Детям нравится организованное насилие”. Иерофант проводит занятия клуба естественных наук, в основном – физики и химии (постоянно что-то взрывает). Прихожанам более старшего возраста очень понравилось воскресное барбекю, а домашние торты на чаепитиях в недавно открывшемся классе по изучению Библии удостоились многочисленных восторженных отзывов в местных газетах и помогли нескольким бывшим грабителям встать на путь истинный. Локкеты публично поблагодарили ЦТХ за помощь в лечении Эстер, которая, похоже, пошла на поправку.
– Мы уже думаем о том, чтобы приобрести здание попросторнее, – говорит иерофант. – “Храм беспредельного изобилия”, видимо, скоро освободит помещение.
– Джин, мне было приятно с тобой работать. Я у тебя многому научился, ты мне очень помог… но сейчас у меня появились другие планы.
Я боюсь, что он спросит, какие именно. Потому что я так и не смог придумать ничего убедительного. Но он лишь улыбается и уходит.
Напалм уже переехал. Даже не попрощался. Мне бы хотелось сделать вид, что меня это нисколечко не задело – и я действительно не особенно переживаю, но это всегда обидно, когда ты протягиваешь человеку руку помощи, а он этого даже не замечает. В общем-то, это хорошая тема для размышления. И я непременно об этом подумаю и проанализирую свою обиду. Но не сейчас.
Дверь в комнату Гулин открыта. Все ее вещи аккуратно уложены в картонные коробки. У меня самого очень мало вещей, так что мне почти нечего упаковывать. Но все равно: надо упаковать то, что есть, и принять хоть какое-то решение. Я думаю о Гулин. Увижу ли я ее до отъезда? И тут раздаются шаги, и Гулин входит в кухню.
– Привет. – Кажется, она рада меня видеть. Это очень приятно, когда кто-то рад тебя видеть. – Как жизнь?
Я отвечаю:
– Отлично. Ты когда переезжаешь?
– Уже совсем скоро. А ты не хочешь спросить, что у меня нового?
– Что у тебя нового?
– Я теперь миллионерша!
Я жду продолжения шутки, но, кажется, это не шутка.
– Босс оставил мне по завещанию ранчо. И пятьдесят акров земли.
Я смеюсь. Даже не знаю, что здесь смешного, но я буквально рыдаю от смеха. Гулин все-таки обхитрила систему. Это действительно лучшая новость за последние несколько лет!
Я понимаю, почему босс решил сделать Гулин такой щедрый подарок. В шестнадцать лет он ушел из дома, и с тех пор вообще не общался с родителями. Приехал из Иллинойса во Флориду. Открыл сеть кинотеатров. Возможно, решающим фактором было то, что он гей. Это была совершенно другая эпоха – середина сороковых, – и тогдашние родители скорее удавили бы сына своими руками, чем смирились с его принадлежностью к сексуальным меньшинствам. Хотя, может быть, дело не в этом. Иногда у людей просто не получается найти общий язык. В Гулин он увидел себя: одинокого, неприкаянного человека, которому не на кого положиться, который всего добивается сам – не потому, что он весь из себя независимый и гордый, а потому что ему просто неоткуда ждать поддержки и помощи. На самом деле таких людей очень мало. У большинства есть семья, или хорошие, надежные друзья, или какие-то сбережения на черный день. И очень немногие решаются в одиночку шагнуть в неизвестность. Я-то уж точно не из таких. Я приехал сюда исключительно потому, что мне нечего было терять. Меня ничто не держало. Мне не пришлось учить иностранный язык. У меня были какие-то деньги.
– Да, я теперь миллионерша, – говорит Гулин, – и мне не на что жить.
Гулин стала владелицей ранчо в пятидесяти милях от Майами, но у нее нет денег на его содержание. Лично я бы немедленно продал и дом, и землю, и все хозяйство, но, как показывает практика, мои решения часто оказываются неверными.
– Нужно придумать, откуда взять денег, – продолжает Гулин. – Раньше там была куриная ферма.
В жизни есть множество недочетов и недоработок, и один из них – это отсутствие отбивок, ярких музыкальных заставок, предупреждающих, что сейчас в твоей жизни случится что-то по-настоящему важное. Самые важные, решающие события обычно неотличимы от самых обыкновенных, давно привычных событий. Хороший друг или кто-то из родственников надевает пальто и уходит, тихо прикрыв за собой дверь, как он это делал уже сотни раз, и ничто не подсказывает тебе, что сегодня ты видишь этого человека в последний раз, и что это прощание – триста шестьдесят пятое по счету, – станет тем самым, после которого все изменится навсегда, хотя оно было точно таким же, как и все предыдущие триста шестьдесят четыре.
