Клер на мгновение задумалась.
— Я его почти не знаю, но полагаю, что он похож на вас — не станет зря лезть в драку, но если ее не избежать, то сумеет за себя постоять.
— Вы даже опаснее, чем я считал, — сказал Никлас, слегка улыбнувшись. — Вы были совершенно правы, когда сказали, что я предпочитаю обходить неприятные ситуации, — полагаю, таков врожденный инстинкт всех цыган. Нас всегда гнали и преследовали, и, чтобы выжить, моему народу пришлось научиться сворачивать шатры и тихонько уходить прочь вместо того, чтобы оставаться на месте и ждать, когда их перережут. — Никлас, видимо, потеряв интерес к монетам, начал вертеть в руках серебряную коробочку для карт. — Вы спрашивали, почему Майкл обратил свое безумие против меня. Единственный ответ на этот вопрос, который приходит мне в голову, состоит в том, что Майкл, должно быть, зол на меня из-за старого графа. Хотя со своим собственным отцом, герцогом Эшбертоном, он был в довольно холодных отношениях, с моим дедом Майкл почему-то подружился. Старый граф, ничуть не стесняясь, говаривал, что предпочел бы иметь наследником Майкла, а не меня.
Никлас вынул из коробочки игральные карты и расположил их веером между большим и указательным пальцами.
— Мой дед был здоровым, крепким мужчиной вплоть до той ночи, когда скоропостижно умер. Возможно, Майкл действительно верит, что я угробил старика с помощью какого-то хитрого цыганского яда или колдовского наговора.
Отметив про себя, что Никлас подчеркнуто бесстрастно говорит о том, что в свое время должно было глубоко его ранить, Клер спросила:
— Вы завидовали Майклу из-за того, что он так хорошо ладил с вашим дедом?
Он со щелчком сложил карты в колоду и положил их обратно в коробочку.
— Будь я помоложе, меня это, возможно, и задевало бы, но к тому времени, когда Майкл поселился в Пенрите, мне уже было все равно. Если им обоим нравилось играть в деда и внука, что ж, пожалуйста, меня это нисколько не волновало. Большую часть своего времени я проводил в других местах.
Интересно, подумала Клер, старый граф нарочно противопоставлял Майкла Никласу, чтобы причинить боль своему внуку? Неужели покойный граф Эбердэр был так коварен и так жесток? Если да, то на том свете ему есть за что ответить. И так же как Эмили, Клер понадеялась, что он отвечает за свои грехи в очень жарком месте.
Решив, что пора закончить врачевание и наконец пойти к себе и повалиться на кровать. Клер взяла баночку мази из трав, прижала Никласа к туалетному столику и начала накладывать снадобье на самые легкие раны, где кожа была повреждена, но не кровоточила.
Он с шумом втянул в себя воздух, когда она коснулась особенно болезненного места на спине, но не шевельнулся.
— А как насчет вашей собственной способности к насилию, Клер? Ни за что не поверю, что вы тихая, безропотная мисс, которая и мухи не обидит.
— Что ж… Я считаю, что мир лучше войны и что если тебя ударили по щеке, подставить другую — гораздо лучше, нежели разбить голову. — Она намазала полосу содранной кожи, тянущуюся от его ключицы до ребер. — Однако — хотя я не особенно горжусь этим признанием — подозреваю, что я могла бы быть очень свирепой, защищая тех, кого люблю. К примеру, если бы какой-нибудь негодяй вломился в школу и угрожал моим детям.
«Или если бы кто-нибудь угрожал Никласу». Она вновь подошла к подносу, чтобы взять бинт.
— Я собираюсь перевязать самые глубокие раны. Она наложила повязку на его запястье, затем принялась бинтовать полоской муслина его грудь.
— А как целуется Люсьен? — вдруг небрежно спросил Никлас.
— Что?
Она была так ошеломлена, что чуть не выронила бинт.
— Ах, вот вы о чем. Да, он поцеловал меня, когда объявили, что Наполеон отрекся от престола. Полагаю, его поцелуй был довольно мил — впрочем, я как-то не обратила на это внимания. — Она продела бинт у Никласа под мышкой и завязала аккуратный узел на плече. Муслин казался очень белым на фоне его смуглой кожи. — Ведь он — не вы.
— В следующий раз, когда мне понадобится слегка сбить с Люсьена спесь, я расскажу ему, как низко вы оценили его умение.
— Вы не можете… — начала она, заискивающе глядя на него, и, заметив легкую улыбку на его лице, неуверенно улыбнулась в ответ. — Ну конечно же, вы шутите.
— Разумеется, шучу. Причуды — это как раз по моей части. — Никлас отступил в сторону и повел плечами, чтобы проверить, насколько сильно они болят. — А почему вы сказали, что Люсьен может быть безжалостным? Вы совершенно правы, но удивительно, что вам удалось понять это, встретившись с ним всего несколько раз, да и то когда он вел себя наилучшим образом.
Клер начала складывать свои снадобья обратно на поднос.
— Я просто почувствовала это, вот и все. Хотя он превосходно играет роль обычного светского щеголя, в нем есть нечто такое, что приводит на ум мысль о холодном стальном клинке. — Она улыбнулась. — Я испугала его своей догадкой о том, что его служба в Уайтхолле связана с разведкой и что вы работали на него.
— Боже праведный, так вы об этом догадались? Пожалуй, вам самой следовало бы поступить на службу в разведку.
Сказав это, Никлас допил бренди, после чего в раздумье посмотрел на графин.
— Примите настойку опия, — посоветовала Клер. — Это лучше, чем пытаться заглушить боль с помощью бренди.
— Я не нуждаюсь ни в том, ни в другом. — Он сжал зубы и поставил пустой бокал рядом с графином. — Спасибо за то, что подлатали меня. Мне жаль, что ваш первый бал окончился таким образом.
— Во всяком случае, это было незабываемо. — Она взяла поднос и направилась к двери.
— Клер, подождите, — проговорил Никлас, и в голосе его послышалась напряженная нотка. Она обернулась.
— Да?
Он стоял, глядя в окно на безмолвную улицу, дыхание его было учащенным, а правая рука то сжимала, то отпускала край занавески. Не дождавшись ответа. Клер сказала:
— Вы хотите меня о чем-то попросить?
— Клер, вы не могли бы остаться со мной до конца ночи? — с трудом, запинаясь, словно каждое слово вытягивали из него раскаленными щипцами, проговорил Никлас.
— Вы хотите, чтобы я спала с вами? — тупо переспросила она, удивившись этой просьбе еще больше, чем его странному вопросу о том, как целуется Люсьен.
Никлас отвернулся от окна; в комнате слышалось его тяжелое, хриплое дыхание. Клер внезапно осознала, что сейчас он впервые после встречи с лордом Майклом смотрит ей прямо в лицо, и ее поразила та ничем не прикрытая мука, которую она увидела в его глазах. И тут ей вдруг стало совершенно ясно, что все его бесстрастие было не более чем маской. Как же она раньше не сообразила? Как могла быть такой дурой? Хотя все кругом твердили ей о ее проницательности, она как последняя идиотка так и не смогла понять, почему Никлас то и дело вскакивает с места и шагает из угла в угол (чего раньше за ним не водилось) и к тому же избегает смотреть ей в глаза.
