— Говорите.
Комполка, багровея и путаясь, начал речь, что стало-де известно, что кругом грабежи урожая… под страхом немедленного расстрела запрещается сбор картофеля и всего прочего.
Роты были распущены, энкаведисты ушли, ночной наряд в тот день не был назначен, а на следующее утро комбаты снова собрали людей и позволили, но только картофель. Остального -— ни-ни… поняли …
Визит энкаведистов даром не прошел. Многие из лагерников потеряли душевное равновесие, даже перестали брать отпускные записки для посещения семейных лагерей, где молено было развлечься ухаживанием за такими же заключенными девушками. Вообще воздерживаться от выхода за проволоку стали многие, но совсем по другой причине: мы все были хорошо одеты в американское обмундирование, у себя за проволокой никто не осмелится раздеть, а выйдут двое-трое, встретится на дороге офи-
цер или танкисты из вблизи расположенных частей. — Стой, кто такой?
А, власовская шкура. Снимай гадина! — Ну, и разденут до нижнего белья. Если какой сердобольный попадется, то взамен отобранного отдаст свое завшивленное тряпье, но большинство в одних кальсонах отпускают, даже рубашку нательную снимают.
Вообще отношение войсковых частей к своим же русским лагерникам было нисколько не лучше, а иногда и значительно хуже, чем к туземному населению.
Возле нас через дорогу помещался семейный лагерь.
Как-то мы были свидетелями происходившего буквально на глазах тысячной толпы инцидента. Зашли туда к ним два подвыпившие полковника-танкиста. Походили, поглазели и решили взять себе для удовольствия приглянувшуюся девушку. Она запротестовала. Тогда они решили, по пьяному делу, использовать ее на месте, повалили на траву и начали раздевать. Девушка закричала, позвала на помощь. Выбежали лагерники во главе со своим комендантом. Однако храбрые танкисты продолжали свою атаку, не взирая на увещевания лагерного коменданта. Тогда последний крикнул своим подчиненным: — Арестовать их! Никто не двинулся.
— Приказываю арестовать под мою личную ответственность!
Услышав, что с них снимается ответственность, лагерники бросились на офицеров скопом, отобрали оружие и произвели физическое внушение. Так как большинство лагерников были настолько слабы, что их обессиленные кулаки вряд ли почувствовали бы откормленные полковники, поэтому большинство снимали ботинки и били их каблуками.
Интересно то обстоятельство, что охранявшие наш лагерь часовые вместе с нами наблюдали всю эту картину, но никто из них не двинулся, чтобы пойти на выручку советским штаб-офицерам.
Прекратив экзекуцию, сам командир лагеря, схватив их за шиворот и дав от себя тумака коленом пониже спины, запер в погреб.
Все это произошло под вечер после поверки, а потому комендант только на следующее утро отправился в штаб танковой бригады и возвратился оттуда на машине в сопровождении капитана, которому сдал отобранное оружие и избитых товарищей офицеров.
Последние, нисколько не конфузясь своих синяков, прежде чем сесть в машину, кулаками погрозили собравшейся толпе.
Потом прошел слух, что комендант вызывался куда-то на допрос, а затем навсегда исчез из лагеря, якобы его расстреляли по требованию танкистов.
Но это, конечно, из области досужих разговоров, никем не проверенных и с оглядкой — с глазу на глаз — распространяемых среди лагерников.
Голод и гнетущая неизвестность все чаще и чаще заставляли меня задумываться над побегом из лагеря.
Как-то я не выдержал и поделился вслух со своими закадычными приятелями.
Впечатление от этой минуты останется у меня на всю жизнь. Они оба, как ужаленные, отпрыгнули от меня в разные стороны. Только вечером один из них сказал мне сухо, что оба собираются перейти в другую роту, якобы случайно обнаруженному земляку. С этого времени они всячески избегали меня. Увы, я ничего не мог понять, жизнь их я прекрасно знал еще по Италии, где они не скрывали от меня и все до мельчайших подробностей рассказывали о себе. Следовательно, бояться предательства с моей стороны они не могли. Быть может, это так рассуждал я, они же судили иначе …
Мало-помалу из лагеря стали вызываться на допрос. Были случаи, когда вызванные назад не приходили.
Один из возвратившихся через пару дней под большим секретом рассказал, что энкаведисты ведут допросы весьма энергично. У него было удостоверение, лично подписанное генералом Александером, что с декабря 1942 г. он находился в союзных войсках и выказал особую доблесть, взорвав мост в тылу немецкого бронепоезда. Следователь разорвал этот документ, а затем спросил, чем он докажет теперь. Вообще энкаведистов не интересовал вопрос о боевых действиях, им было необходимо знать, почему этот хлопец не улетел на самолете в СССР, когда союзники отправляли всех партизан в советскую Россию, а задержался в Италии.
Парень не мог ответить о причине своей задержки, его на ночь посадили в погреб, заполненный по грудь водой, сказав, что вода не позволит заснуть, а потому у него будет достаточно времени на размышление и он сможет все вспомнить, что вылетело у него из памяти. Вырваться в лагерь ему удалось только благодаря случайности: следователь запил горькую, а другой заместитель приказал отправить впредь до нового вызова.
В начале августа прибыло приказание пятой роте приготовиться на работы «с вещами». За ними прибыли камионы и увезли километров за 25.
Рота получила задание — заняться постройкой гимнастического городка. Кроме одного ротного топора, инструментов не было никаких.
Прибывшая группа офицеров-руководителей работ не растерялась и приказала с помощью единственного топора вырубливать деревянные лопаты и скребки, а тем временем свободные должны были руками вырывать траву, подготовляя футбольное поле.
Во время работы я познакомился с очень интеллигентного вида капитаном. Он называл меня по имени и часто беседовал со мной, зная, что я эмигрант.
— Вот вы, Коля, знаете иностранные языки… У нас это очень большое преимущество. Жить будете не хуже царя в прошлые времена. Как только приедете, первое, что обязательно сделайте — запишитесь в коммунистическую партию. Тогда вам будут все дороги открыты… Конечно, допрашивать вас будут и должны, но вы скажите, что вы всегда были лояльными и думали заграницей о величии своей страны. Ведь вы младенцем выехали. Затем немедленно покупайте Маркса и Энгельса и принимайтесь за учебу. Эти книги единственные во всем мире но своей мудрости. Только они раскрывают человеку глаза. Возьмите к примеру, наш гениальный руководитель генералиссимус Сталин, он никогда не был военным и что же? Почему он организовал победу и победил могучую армию Гитлера? Да потому, что он назубок знал Маркса и Энгельса, и в этом весь секрет, ибо только в этих книгах заключена всеобъемлющая жизнь человечества во всех ее проявлениях.
Мне было страшно и непонятно, что такой развитой человек говорит подобную белиберду по поводу всеобъемлющей истины марксовых книг, но само собой разумеется, вступать с ним в полемику я не собирался.
Только однажды мне пришлось не согласиться с ним и настоять на своем: он заметил у меня на шнурке висящем на шее образок Богородицы и пришел в неописуемый ужас, — как я такой, по его мнению, развитой молодой человек и верю в Бога.
— Бросьте эти старческие бредни! Эх, брат, переходя на ты, с сожалением проговорил он.
Жаль человека, до чего могли довести его в этом западноевропейском хаосе и рабстве.
Я застегнул ворот и старался шутками отделаться от продолжения разговора.
Вспоминая об этом своеобразном, но симпатичном офицере, я невольно представляю себе его отца полковника, который руководил всеми постройками гимнастического городка. Это был тип, совершенно противоположный своему сыну. Разговаривал с нами при помощи грубых окриков и брани, был чрезвычайно жесток. «Предатели народа», «гады фашистские», «прихвостни рабства» — так и сыпались из его вечно хриплой глотки.
Вообще советское офицерство, которое мне пришлось наблюдать в продолжение этой работы, поражало меня своей некультурностью и просто хамством, даже по сравнению с общей массой нашего рядового состава.
Обедали они, например, неподалеку от нас. Вестовые накрывали переносный стол, аккуратно расставляли приборы. Но вот собирались к столу товарищи офицеры. Как правило, ни один из них не садился к столу нормальным образом — непременно как-нибудь в пол-оборота, а то просто боком развалясь на стуле, вытягивая ноги, сморкаясь при помощи пальцев, постоянно сплевывая в сторону и вечно ругаясь.
Без крепкого слова к вестовому никто не обращался. «Ванька, подлец, туды твою мать». «Сенька, косая харя, живей подавай: одна нога тут, другая на кухне», и сейчас же присовокуплялось непечатное выражение.
