Время от времени нашим путникам попадались на дороге довольно значительные курганы, состоявшие исключительно из мелких камешков и осколков больших камней. Мимо этих курганов индейцы-проводники никогда не проходили без того, чтобы не прибавить от себя еще камешка к этой громадной груде камней. На вопрос Бенно, что это значит, все проводники неизменно отвечали:
— Ничего, чужеземец, ничего, это просто так!
Впоследствии же оказалось, что эти курганы были не что иное, как могилы прежних колдунов и кудесников различных местных индейских племен. Теперь все эти племена были уже обращены в христианство, но своих прежних языческих жрецов и колдунов они продолжали бояться и после того, как те умерли. И для умилостивления их, не имея под рукой ничего другого, дикари приносили им в жертву и в знак своего к ним почтения и уважения камешек с дороги и жест привета, который они посылали умершему.
Даже и по ту сторону Кордильер провинция Атакама представляла собой жалкую безотрадную местность: обработанных полей или красивых, высоких деревьев здесь было очень мало. Эта засушливая страна почти ничего не производила, здесь было очень мало насекомых, а каких-либо полезных животных и еще меньше.
Но вот, наконец, и город Лима. Здесь путешественникам недолго пришлось ждать парохода, отходившего в Гамбург.
На дворе стоял сильный холод, все улицы и крыши домов были покрыты снегом, дул резкий, холодный норд-ост. При слабом свете тусклых городских фонарей поздним вечером медленно тащились извозчичьи дрожки с поднятым верхом по знакомой уже нашим читателям улице города Гамбурга, на которой возвышался старинный дом фирмы Цургейден.
Неподалеку от этого дома экипаж остановился, и из него вышли две укутанные в теплые шубы фигуры и отпустили своего возницу.
— Вот мы и в Гамбурге, отец, в милом старом Гамбурге! — взволнованным голосом сказал молодой человек своему более старому спутнику.
— Да, Бенно, идем скорее, еще несколько шагов — и мы уже дома… О, как бы я хотел, чтобы уже теперь наверное знать, жива ли моя мать!
— Смотри, отец, все окна первого этажа ярко освещены, что это значит? У нас ведь это было не в обычае… Кто-то играет на рояле… поют.
— Постучись, Бенно! — сказал ему отец.
Взявшись за молот у двери, заменявший звонок, Бенно прочел на медной доске на дверях «Беренс и Ко».
— Смотрите, отец, что это может значить?
Он постучал. Дверь отворила веселая, молодая служанка. На вопрос Бенно о сенаторе Цургейдене она отвечала, что ее господина зовут Беренс и что о прежнем владельце этого дома она ничего не знает.
Дверь затворилась. Наши друзья стояли с минуту в каком-то недоумении.
— Куда же мы пойдем теперь? — спросил старший из них.
— Куда? В дом Гармса, конечно, там мы наверняка все узнаем! Я знаю этот дом, он здесь недалеко!
И они молча зашагали вдоль почти совершенно пустых, полутемных улиц. Следом за ними бежал Плутон, дрожа от холода: бедняга не привык к такой стуже.
Вот и дом Гармса. В окнах еще виден свет; все кажется жилым и уютным. Бенно постучал в дверь.
— Кто там? — спросил, минуту спустя, знакомый голос старика.
— Гармс! Гармс! Это я! — радостно воскликнул Бенно.
— Как? Что?
Но уже в следующий момент дверь широко распахнулась — и фигура старого Гармса показалась на пороге.
— Бенно! Боже правый! Да ты ли это, мой мальчик? — и он обхватил его обеими руками, целовал и смеялся, всхлипывая от радости.
— Скажи, Гармс, отчего ты уже не в доме моего дяди и не служишь у него?..
— Я… я еще у него… но только…
— Разве он теперь здесь живет?
Старик утвердительно кивнул головой.
— Да войди же в дом-то, милый мой мальчик, входи скорее, ведь сегодня такая стужа… А что, это твоя собака, что ли?
— Да, Гармс, да! А вот я привез сюда этого господина, разве ты не видишь? Надеюсь, что ты и ему будешь рад!
— Ну да, конечно, конечно, мой милый! — и старик почтительно посторонился, давая гостю дорогу, — прошу войти!
— Гармс! Да взгляни же ты на меня хорошенько! Неужели ты меня не узнаешь, старый товарищ!
— Нет! Нет! Ведь это невозможно! Теодор! Господин Цургейден!.. Да где ты его разыскал? — обратился он к Бенно. — Боже мой! У меня голова идет кругом… да уж не сон ли все это!..
Приезжий горячо пожимал руки своего товарища детства.
— Ты все узнаешь, Гармс, мы все расскажем тебе после, а пока скажи мне, жив ли твой господин… жива ли моя мать?..
— Да, они оба живут здесь, в этом доме!..
— Ну, слава Богу… но почему же они не живут в своем старом доме?
Гармс подавил вздох.
— Фирма Цургейден лопнула, — сообщил он, — дела пришлось ликвидировать, и, чтобы заплатить все долги, пришлось продать даже старый дом!
— Так у дяди ничего не осталось! Но чем же он теперь живет? На что содержит мать?
— Прости меня, Бенно: они живут теперь на твои деньги… но я знаю, у тебя доброе сердце, ты этих денег не пожалеешь для них…
— На мои деньги? Что ты говоришь, Гармс?
— Ну да, ведь ты знаешь, что я завещал тебе все, что имею, ну, значит, все это твое… а теперь вышел вдруг такой случай… ну, что…
— Ах, Гармс, Гармс! — воскликнул Бенно. — Ведь это значит, что ты теперь и кормишь, и содержишь твоих прежних господ в своем доме, на свои заработанные деньги…
— Ш-ш! Не говори так… Слышишь, господин сенатор сейчас отворил свою дверь, он услыхал, что здесь говорят, а он не любит, чтобы посторонние входили в дом!
— Гармс! Пойди сюда! — крикнул сенатор.
— Иду-с! — отозвался старик, поспешно сбрасывая белый фартук и на ходу приглаживая волосы и оправляя одежду.
— Я его подготовлю к встрече: ведь с тех пор, как случилось это несчастье, господин сенатор ни разу ни с кем не говорил…
— Нет, я пойду наверх… я не могу долее дожидаться здесь, — сказал отец Бенно, — я хочу видеть брата!
— Отец… конечно, он перед тобой виноват… но теперь, когда его постигло такое несчастье… пощади его!.. Прошу тебя, отец, пощади!
Теодор Цургейден не успел ничего ответить, так как в дверях показался в этот момент сенатор. Но не только брат, а даже Бенно с трудом мог признать в этом хилом, дряхлом старике грозного и мрачного сенатора Цургейдена. Он хотел что-то сказать, но с дрожащих губ его не сорвалось ни звука.
Младший брат подошел к нему с протянутой рукой, чувство невыразимой жалости сжало его сердце при виде брата в таком положении.
— Иоханнес! Бедный брат, как грустно, что нам пришлось встретиться с тобой в таких условиях… но не горюй, теперь все снова поправится… Мне там везло… на золотых приисках я приобрел большое состояние… и, как видишь, поспел сюда как раз вовремя, чтобы здесь все привести в порядок. Наше родовое гнездо я приобрету завтра же обратно, я не оставлю его ни часа лишнего в чужих руках… а твою фирму мы снова возобновим… и пусть все, что было горького и печального, будет забыто!
Сенатор выслушал все это, но не с радостным и счастливым видом, а точно чем-то пришибленный.
— Так ты теперь богат, Теодор? Ты желаешь мне помочь?..
— Ну, да, конечно… но вот смотри, здесь Бенно, разве ты не хочешь поздороваться с ним?
Сенатор как бы машинально поздоровался с Бенно.
— Садись, мальчик, господин Нидербергер писал мне тогда… условия оказались скверные… ну, мы придумаем теперь что-нибудь более подходящее для тебя… Послушай, Теодор… ведь то было недоразумение… То, что я тогда сказал тебе… я… я…
— Оставь это, Иоханнес, лучше будем думать о том, как хорошо все будет теперь… как все устроится к общему нашему благополучию!
— Да… да… я постараюсь… но это свидание… оно слишком взволновало меня… Гармс, где же ты? — И тяжело опираясь на руку старого слуги, он направился к двери, но вдруг остановился и оглянулся назад.
— Так ты, Теодор, в самом деле хочешь восстановить фирму Цургейден? Да?..
— Да! Конечно! А вот эту собаку я привез тебе в подарок, Иоханнес, ведь ты всегда особенно любил борзых… не правда ли?
