И вдруг лязгнула, словно железнодорожный состав, входная дверь, качнулась на пружинах, и повеяло сырым сквозняком, и я, не веря своим глазам, увидел мокрую, растрепанную, с забрызганными до колен босыми ногами и безумными глазами Ирину, прижимающую к груди кассету. Я ринулся к девушке, едва сдерживая крик, и она протянула ко мне руки, но не для того, чтобы обнять, а чтобы передать кассету.
– Вернитесь!! Девушка, вернитесь немедленно!! – грозно крикнули охранники, вбежавшие следом за Ириной.
Она сунула мне кассету в руки, передавая с ней и всю ответственность за будущее, и с мольбой заглянула мне в глаза, словно хотела сказать: «Я сделала то, что ты велел! А дальше ты уж сам, милый, а у меня сил нет, и меня сейчас схватят!» Я сжал кассету и испугался, что мог нечаянно, от усердия, переломить ее надвое. Охранники подбежали к нам, схватили Ирину за руки.
– Отпустите ее!! – крикнул я, находясь на грани того, чтобы начать безумный, слепой в своей ярости и жестокости мордобой.
– У нее нет пропуска! – ошалев от моего жуткого вида, ответил один из охранников.
– Сейчас все будет! – рычал я, силой отрывая руку охранника от локтя Ирины. Она, бедолага, теряла сознание, глаза ее закатывались, колени сгибались.
– А вы кто такой? – насторожился другой охранник. – У вас есть пропуск?
Я швырнул ему в лицо бумажку и подхватил Ирину на руки. Охранники невольно посторонились. Толкнув ногой дверь гостевой, где недавно сидел мэр, я внес туда Ирину и опустил ее на диван.
– Эй! – понеслось мне в спину. – А пропуск-то просрочен! Вы должны были выйти полчаса назад!
Я безумным взглядом осматривал комнату. Лошадь, закинув ногу на ногу, прихлебывала кофе.
– Где секретарь?!
– Курить пошел, – с высокомерием ответила она.
– Курить?! – чуть не взорвался я.
Ударом кулака я вышиб охранника из дверей, словно пробку.
– Сейчас будут вам пропуска!! – перемежая слова ругательствами, пообещал я. – Вы подавитесь ими!! Вы утонете в них!!
Бац! – и я сшиб с ног женоподобного юношу. Папка, распушив странички, белым голубем взлетела к потолку. Я побежал по коридору. Люди шарахались от меня, прижимались к стенам. Охранники побежали за мной, но на всякий случай соблюдая дистанцию. Я был страшен. Я сам боялся себя, своей непредсказуемости. Распахивая все двери подряд, наконец ворвался в уборную. Выбив окурок прямо изо рта секретаря, я сунул ему в руки кассету.
– Вот она!! В эфир!! Срочно!!
– Понял, – ответил он без какой-либо попытки отыграться за невольное унижение, которое я ему нанес, и побежал в аппаратную. Я помчался в гостевую. Охранники не отставали от меня, но уже дышали тяжело и хрипло.
– Чаем напоите ее! – крикнул я лошади, заглянув в комнату. Ирина по-прежнему лежала без чувств, а лошадь с легкой брезгливостью поглядывала на нее со стороны.
Я подбежал к стеклянным дверям. Сотрудники преградили мне путь, полагая, что я намерен ворваться внутрь.
– Тише! Тише! – зашипели они, прижимая пальцы к губам. – Прямой эфир!
Дискуссия была в самом разгаре. Мэр уже не сидел за столом, а ходил перед телекамерами, размахивая рукой, а бордовый от напряжения ведущий лихорадочно вытирал взопревший лоб платком. Мэр не видел меня. Он вообще уже не обращал на дверь внимания. Я оттолкнул парня, который пытался схватить меня за руку, растолкал шикающую обслугу, распахнул дверь и вошел в студию. Мэр услышал, как я тихо кашлянул, повернулся на каблуках и сразу все понял по моему лицу.
– А в оставшиеся десять минут, – сказал он ведущему, который уже не хотел ни спора, ни дискуссии, а только мечтал об окончании передачи, – мы посмотрим запись, о которой я сказал в начале своего выступления.
Режиссер сделал знак рукой, и на мониторах, которые висели на кронштейнах под зеркальным потолком, появился я. В первое мгновение я подумал, что случайно угодил под прицел телекамеры, и моя физиономия попала в эфир, но в следующее мгновение узнал кабинет Дзюбы. Послышался его голос: «А что же ты хочешь? Чтобы снова начались пожары? Чтобы мы с Сиченем подорвали центральный причал и разнесли в клочья сотни детей? Ты этого добиваешься?» И на экране появилось его лицо – бледное, взбешенное моей несговорчивостью… Кадры, похожие на эпизод скучного детективного сериала, невидимым ручейком растекались по всему Побережью, отзывались в телевизорах, стоящих в кухнях, в гостиных, в офисах, в кабинетах, в армейских казармах, в дежурках милицейских отделений, в залах ожидания вокзалов и аэропортов…
Я вышел из студии и побрел по коридору. Люди с папками, бумагами, коробками, дискетами провожали меня взглядами. Я зашел в гостевую. Лошадь уже заварила чай в чашке с бело-голубым логотипом студии и помешивала его ложечкой.
Я взял чашку, сел рядом с Ириной, подложил под ее голову кипу мятых старых журналов. Она открыла глаза, коснулась губами чайной ложечки, которую я поднес, отпила.
– Кирилл, – прошептала она, глядя на меня с невыразимой мольбой. – Давай поедем к тебе, запрем твою стальную дверь…
Я понял, что если мы так не сделаем, то умрем. Всему есть предел.
Послесловие
Видеозапись произвела настоящий фурор. Сичень с треском провалился на выборах. Четыре дня спустя, когда мы с Ириной еще сидели за стальной дверью в моей квартире, Дзюбу сняли с должности и завели на него уголовное дело. Об этом я узнал из программы новостей. Ирина запретила мне смотреть телевизор, но я незаметно отнес приемник в ванную и сунул его в стиральную машину. Через окошечко в круглой дверце стиралки я и увидел, как на Дзюбу надели наручники.
Три дня спустя мы вышли из добровольного заточения и по сей день тщетно пытаемся найти следы Игната. Никто не знает, где он.
Но я знаю другое. Я знаю, что оно еще вернется, это человекообразное существо, покрытое шерстью; оно вернется под другим именем, с другой внешностью, и снова организует шоу с рыгающей музыкой, взрывоподобными фейерверками, с голыми, всем доступными телами, с льдистой мишурой, бесплатной водкой, с обещаниями, клятвами и неожиданно притягательными лозунгами; и люди, потерявшие рассудок и совесть, со смехом и плясками зальются водкой и кровью…
И еще я знаю, что это наверняка случится там, где его ждут.
