вздрогнула.
— Мы ушли слишком далеко, — сказал Бишоп. — Нам нужно вернуться. Медленно и осторожно...
Ужасный стон сотряс воздух. Лед раскололся, вздымаясь, как от взрывов. Толща льда под их ногами сдвинулась, поднялась по своей оси, опасно накренившись.
Ботинки Джулиана заскользили в сторону, Бишоп попятился назад, отпрыгивая от края, когда лед раскололся между ними, открылась огромная трещина, расщелина, похожая на рот, ухмыляющийся все шире и шире.
Лед вздохнул, словно делая передышку. Джулиан присел на корточки, широко расставив руки для равновесия, боясь пошевелиться в любом направлении, чтобы лед не рассыпался под ним.
Они удалились на пятьдесят футов. Вода здесь была глубокой, течение сильным.
Джулиана охватил ужас. Если лед провалится, его может затянуть под него. Пробиться снизу он бы не смог. Он бы утонул и замерз одновременно.
Кусок льда, на котором он стоял, подался под ним. Острый край поднялся вверх, как огромный плавник. Джулиан почувствовал, что его ботинки скользят по склону, сцепление с поверхностью подводит, уклон слишком крут.
Отбросив наручники, он упал на грудь и, как моллюск, прижался к перевернутой плите. Она была размером с автомобиль, не больше.
Угол наклонился на девяносто градусов. Джулиан соскользнул в воду ногами. Он погрузился вниз, изо всех сил пытаясь уцепиться за лед, чтобы удержать над поверхностью как можно большую часть своего тела.
Затем он погрузился по пояс, по ребра, а потом по грудь.
Жестокий шок от холода ошеломил его, выжал дыхание из его легких.
Он отпустил плиту и бил по воде руками, которые уже казались ледышками, брызгаясь и пинаясь, брызгаясь и барахтаясь в поисках ближайшего выступа твердого льда.
Расколотые плиты скреблись и стукались друг о друга. Течение прижимало его к выступу и дергало за ноги. Его куртка, зимние штаны и слои одежды наполнились водой. Все вдруг стало тяжелее на пятьдесят фунтов, а ботинки — как якоря.
Джулиан с трудом, отчаянно цеплялся за лед. Вблизи лед оказался толстым, пузырчатым и изрезанным десятками трещин. Уродливый, желтоватый и суровый.
Дрянной лед. Ничего красивого в нем нет.
Он смахнул воду с глаз, капли уже примерзли к ресницам. Сильно дрожа, посмотрел на Бишопа, который стоял в шести или семи футах от отверстия во льду.
Бишоп смотрел на Джулиана с шоком и чем-то похожим на благоговение на лице. Его пистолет безвольно свисал с боку.
— Помогите мне! — закричал Джулиан. — Я тону!
Бишоп ничего не сказал.
— Дай мне руку! Спаси меня!
Очень осторожно Бишоп сделал шаг назад. Затем еще один.
Паника сжала грудь Джулиана. Ему стало так холодно. Холоднее, чем когда-либо в жизни. Он чувствовал, как замерзают его клетки, как холод обжигает нервные окончания.
— Ты не можешь этого сделать! Ты не можешь оставить меня умирать!
Бишоп просто смотрел на него, его лицо оставалось бесстрастным, нечитаемым.
Он не собирался помогать. Он собирался стоять и смотреть, как Джулиан умирает.
— Где твоя вера, Бишоп? — кричал он. — Где теперь твой Бог?
— Бог — это любовь. Любовь справедлива, — произносил Бишоп как песнопение, как молитву. — Бог есть справедливость. Это справедливость.
— Нет! — закричал Джулиан. — НЕТ!
— Дафна Бишоп, — четко, глубоко и внушительно произнес Бишоп своим баритоном. Звук эхом разнесся по льду. Он заполнил уши Джулиана и срикошетил внутри его черепа. — Хлоя Бишоп. Юнипер Бишоп.
Джулиан скреб по льду онемевшими пальцами, но все бесполезно. Он умирал. Он скоро умрет.
— Да помилует Господь твою душу, — проронил Бишоп. — Ибо у меня не осталось ничего, что я мог бы дать.
Рев крови в ушах Джулиана стал медленным и вялым. Он не мог разобраться в происходящем в своем затуманенном мозгу. Это не имело смысла. Все это неправильно.
Это Бишоп должен был умереть в ледяной воде, а не Джулиан. Это должен быть не он.
Он смотрел на Бишопа в шоке, в растущем отчаянии, но Бишоп ничего ему не предлагал. Вообще ничего. Он просто стоял и ждал — молчаливый свидетель.
Как и холодный и жестокий пейзаж, злобная зима, жадная река, всасывающаяся в него, тягучая, тянущая, стремящаяся утащить его под воду.
Секунды тикали, как бомба, отсчитывающая время до нуля. Холод словно тисками выдавливал из него силы и жизненную энергию, высасывая саму жизнь из его вен.
Он перестал дрожать, смутно осознавал Джулиан. Его зубы перестали стучать. Ему больше не было холодно. Он не чувствовал ничего подо льдом, даже течение не тянуло его за ноги.
Он не чувствовал своих конечностей. Они мертвы. Ноги — мертвы. Руки — мертвы. Его сердце — мертво.
— Это был не... только я, — выдавил он сквозь онемевшие губы.
Может быть, в нем заговорило чувство вины. Или глубоко запрятанный гнев. Ненависть, в которой он не мог признаться даже самому себе.
Он уходил вниз. Он не должен идти вниз один.
— Скажи мне, — потребовал Бишоп.
— О-она знает... все. Она всегда знала. Она делает вид, что не знает, чтобы лучше себя чувствовать. Она та, кто одобрил это, одобрил все. О-она отправила меня в ту ночь к камере.
Бишоп застыл на месте. Его пристальный взгляд впился в душу Джулиана.
— Назови ее имя.
Холод забирал его. Его мозг превратился в плотную, набитую ватой оболочку. Все отдалялось и расплывалось.
Течение все сильнее и сильнее тянуло его бетонные ноги. Его онемевшие пальцы едва могли ухватиться за лед.
Джулиан подумал о ключе, все еще привязанном к кирпичу где-то в этой же реке. Вспомнил о своем ненавистном брате, который теперь тоже мертв. Он думал о Ноа, лучшем друге, который его предал.
Его разум помутился вокруг одного яркого осколка, последней вещи.
И он ответил:
— М-моя мать. Розамонд Синклер.
Джулиан отпустил руки. Холодная темная вода потянула его вниз, вниз,
