конунгом из Альдейгьюборге. Мог не спешить.
Когда он, наконец, добрался до кормы, дроттнинг уже не спала. Неподвижно лежала на плаще, который он ей подстелил, и молчала. Лишь огромные, любопытные глаза с пушистыми ресницами выделялись на ее бескровном лице.
У Харальда зачесались кулаки. Когда он увидал, что дурная девчонка творила на палубе, как глупо рисковала своей жизнью, он думал, что зашибет ее. Но потом Ярлфрид рухнула ему на руки, и его мысли захватили заботы совсем иного рода.
Заметив его приближение, дроттнинг заметно встревожилась.
«Вот и славно, вот и верно», — подумал Харальд, скалясь.
Совсем от рук отбилась. Посмела ослушаться его приказа, нарушила свое же обещание! Сколько раз ее могло смыть волной и унести в море — одному Ньёрду ведомо! В такой лютый штор и глазом моргнуть не успели бы, а Ярлфрид уже угодила бы в водоворот и сгинула бы в холодной, ледяной темноте.
Внутри груди зародился рык, и Харальд выругался. Девчонка явно испугалась, и он не спешил разуверять ее, что бояться ей нечего. Как раз потому, что было чего. Он еще постоял рядом с нею, перекатываясь с пятки на носок и заложив за спину руки, и окинул сердитым, неласковым взглядом.
Закусив губу, Ярлфрид, подобно Виггу, подтянулась на руках и попыталась сесть. Невольный стон вырвался из ее плотно сомкнутых губ, и она рухнула назад, ударившись локтями о палубу.
Ну, еще бы!
После того, что она творила ночью, еще добрую седмицу обиженное, натруженное тело будет ломить и болеть при малейшем движении. Как жилу себе какую не порвала — вот что диво!
Легкая тревога мелькнула во взгляде конунга, и он повнимательнее присмотрелся к дроттнинг. Может, и порвала, а он в темноте и не заметил.
— Здрав будь, конунг, — Ярлфрид, устав томиться в ожидании, первой прервала тягостное молчание.
Хмыкнув, Харальд уселся напротив на привычную скамью и неласково, колюче на нее поглядел.
— Ты нарушила мой приказ, — сердито припечатал он. — Ты меня ослушалась.
Дроттнинг жалостливо закусила губу, и у Харальда в груди словно кто-то зажег факел. Стало горячо-горячо, словно он склонился над самым пламенем. Словно он шагнул в огонь.
— Я не белоручка! — воскликнула Ярлфрид, и сперва он даже не уразумел, что о чем девчонка толковала.
Нахмурил светлые брови на обветренном, утомленном лице, и она, заметив, поспешила объяснить. Речь ее журчала, словно колокольчик, и Харальд с трудом подавил усмешку. Верно, всю ночь сочиняла, пока лежала на его новом плаще…
— Я хотела вам подсобить! — пылко проговорила Ярлфрид. — Потому что я не неженка и не белоручка, и в море все равны, и я не хотела прятаться за твоим приказом…
— Ты могла погибнуть, глупая ты девка! — взревел он, повысив голос.
Нижняя губа у дроттнинг вновь задрожала, и конунг витиевато выругался, припомнив Локи и Хельхейм.
— Велено тебе было сидеть привязанной у борта — стало быть, там и сиди!
Такое зло его взяло, что и сам от себя не ожидал.
Но как вспомнил эту дурищу с черпаком, вымокшую насквозь, дрожащую, на подгибающихся от усталости ногах, рядом с бортом драккара! В шаге от морской, черной бездны! Так сразу перед глазами начинали плясать багряные круги. Нитки сухой на ней не было… А как дышала — не дышала толом, а хрипела, и грудь вздымалась часто-часто, словно что-то мешало ей, царапалось изнутри.
Харальд проглотил следующий упрек, когда Ярлфрид подняла на него блестящие, полные слез глаза. Клацнул зубами и прикусил язык, и сбежал, велел дроттнинг лежать на месте. Словно она могла куда-то деться на драккаре…
Вернулся он, держа в руке бурдюк с кислющим пойлом франков. Протянув его Ярлфрид, конунг отвел взгляд.
— Выпей немного. Согреет изнутри.
Она неуверенно взяла бурдюк в руку и принюхалась. В нос ударил крепкий дух, и дроттнинг сморщилась. Но уже после небольшого глотка к щекам прилила крови, и они чуть зарумянились. Поежившись, словно выпила отравы, Ярлфрид вернула бурдюк конунгу и повыше натянула его же плащ.
— Кто назвал тебя белоручкой? —спросил Харальд.
Дроттнинг зарделась шибче, чем от вина и смолчала. А он, спохватившись, попенял сам на себя. Догадаться было несложно. Тот же ососок, который потребовал для себя Ярлфрид…
— Я виновата перед тобой… — она вздохнула и снова подняла лица, чтобы поймать взгляд конунга.
У того на сердце скребла собственная вина. Напрасно на девчонку осерчал, напрасно опалил сердитым взором. И сам нынче не разумел, отчего так взъерепенился. Отчего все внутри оборвалось, и нутро сжали ледяные тиски, когда углядел ее под хлещущим ливнем, такую хрупкую; окруженную бушующим морем…
Глядеть в ее глаза было невыносимо, а не глядеть — еще больнее. Но Харальд был конунгом, а они привычны к боли. И потому, сомкнув губы в суровую нить, он кивнул и поднялся с лавки.
— Отдохни, Ярлфрид, — не приказал, а попросил на прощание и повернулся к ней спиной.
Харальду с лихвой хватило ее жалобного взгляда из-под пушистых, опущенных ресниц, чтобы почувствовать себя — Локи подери, почему! — виноватым.
Мысли в голове путались, словно это он, а не дроттнинг, глотнул кислого вина. Добро, очнувшись, та больше размышляла о том, как ослушалась его, а не о том, куда подевалось платье да отчего на ней мужские рубаха и портки…
Прилившую, горячую кровь требовалось остудить непосильным трудом, и наравне со своими хирдманами Харальд взялся прилаживать паруса.
Мачта во время шторма ничуть не пострадала. Стояла крепко, словно влитая. Нерушимая, как и голова дракона, что скалилась с носа. Кое-что из снеди забрало море; они потеряли несколько переметных сум и немного оружия, которое не поспели спрятать. Харальд раздал виновным крепких затрещин, но особо не бушевал, ведь море их пощадило. Он знавал гораздо более страшные бури, когда трескались мачты, переламывались пополам самые крепкие драккары, словно щепки в руках ребенка.
По его расчетам, они потеряли день пути, но быстро нагнали его, когда задул попутный ветер. Садиться вновь на весла после того, как накануне они едва не надорвали себе жилы, пытаясь выбраться из страшного водоворота, было тяжело. Этому противилось онемевшее, натруженное тело с надорванными жилами.
Но выбирать не приходилось, и потому Харальд, как и подобает вождю, взялся за весло первым. Разлившаяся по рукам, спине и груди боль была похожа на раскаленную руду, которую вливают в форму, когда куются мечи. От шеи она прошлась до самых пальцев и потом обратно, и вниз, вдоль
