Читаем без скачивания Жизнь мальчишки. Том 1. - Роберт МакКаммон

— Кажется, примерно то же самое в свое время говорили про чарльстон, — заметил отец маме; я едва расслышал его за громоподобным хором восторженных аминь! Так уж устроен мир — люди всегда хотят верить в лучшее, но в любой момент готовы поверить самому плохому. По-моему, если твой слух устроен так, что слышит только то, что желает услышать, можно взять любую песню, самую невинную, и найти между ее строк послание дьявола. Песни, в которых говорится о нашем мире и о людях, живущих в нем, — о людях, даже самые лучшие из которых отягощены страхами и сомнениями, — в особенности подвержены критике и слабы перед ней, потому что правда о себе — это то, что всегда тяжело слышать. Я спокойно сидел на стуле и слушал, как преподобный кричит и заходится в ярости. Я видел, каким багровым стало его налитое кровью лицо, как горели его глаза и как брызгала слюна изо рта. Он боялся, это было ясно видно, и своими испуганными воплями разжигал в своих слушателях едва тлевшие уголья страха. Он еще несколько раз ставил иглу на пластинку и проиграл три или четыре отрывка песни задом наперед, извлекая на свет то, что мне казалось полной неразберихой, а ему — посланием Сатаны. Я подумал, будь на то его воля, преподобный проводил бы у проигрывателя дни и недели. Он бы запилил пластинку вдоль и поперек, отыскивая сомнительные кусочки и расшифровывая их смысл, которого там нет и никогда не было. И еще я подумал, что преподобному больше всего на свете хотелось не защищать, а вести людей за собой. В последней области он более всего преуспел; вскоре почти весь зал по его указке выкрикивал “Аминь! ”. Это очень напоминало крики болельщиков высшей лиги “Адам-Вэлли”, которые подбадривают своего игрока, рвущегося к месту броска. Отец покачивал головой, сидя со скрещенными на груди руками, а мама, как мне казалось, вообще не понимала причины этого переполоха. Вдруг преподобный, у которого пот капал с подбородка, а глаза были совершенно дикими, заорал:

— А теперь, братья и сестры, настала пора дьяволу появиться перед нами! Пускай потанцует под собственную дудку, верно? Откинув дверцу деревянного ящика, он вытащил из него кого-то живого, дергавшегося и вырывавшегося. “Бич Бойз” продолжали петь — и преподобный, схватив конец поводка, заставил существо на другом его конце отчаянно прыгать и дергаться под музыку как сумасшедшее. Это была маленькая обезьянка, макака, с неуклюже болтавшимися длинными лапами, изогнутым хвостом и сморщенным злым лицом. Она гримасничала и скалила острые зубы каждый раз, когда преподобный мучитель дергал поводок то в одну, то в другую сторону.

— Танцуй же для нас, Люцифер! — кричал преподобный, заставляя обезьянку выделывать всякие штуки, глас его перекрывал музыку ансамбля, зовущего в Калифорнию. — Пляши под свою музыку! Люцифер, который перед тем, как его выпустили на сцену, просидел в своей коробке бог знает сколько, был не слишком настроен на забавы и всякие игры. Обезьянка шипела и подпрыгивала в воздух, ее хвост метался, будто злобная серая плетка, но преподобный все не унимался и орал:

— Пляши, Люцифер! Пляши, потому что я повелеваю тебе плясать! — И таскал обезьянку из одного угла импровизированной сцены в другой. Некоторым очень понравилось зрелище: они поднялись на ноги, хлопали в ладоши и свистели, стоя между рядами. Какая-то толстуха с животом величиной с диванную подушку, стоя на своих здоровенных ногах-тумбах, раскачивалась из стороны в сторону, рыдала и выла, взывая к Господу словно потерявшийся щенок.

— Пляши, Люцифер! — кричал преподобный. Он вошел в раж, и я боялся за обезьянку, потому что, казалось, Блессет вот-вот начнет крутить ее на поводке у себя над головой, словно брелок — кроличью лапку на цепочке. Мужчина, стоявший в ряду прямо перед нами, раскинул руки и принялся выкрикивать что-то вроде “Господи, помилуй нас” и “Пошли гром на головы грешников”, и вес такое прочес. Я смотрел на его коричневую от загара шею и искал на ней крестообразную отметину инопланетян, потому что знал, что без нее тут явно не обошлось. Свободная баптистская церковь превратилась в сумасшедший дом. Взяв маму за руку, отец сказал ей:

— Нам лучше уйти отсюда, пока не поздно! Люди вокруг хлопали в ладоши и прыгали на месте, заходясь в экстазе, немало поражая меня, потому что я был уверен, что баптистам не разрешается плясать. Преподобный Блессет еще раз сильно встряхнул обезьянку.

— Пляши, Люцифер! — приказал он под грохот моей любимой песни. — Покажи нам свое истинное лицо! И тогда, неожиданно для всех, Люцифер решил наконец пополнить то, что его так долго просили. Испустив пронзительный крик, макака, которая уже не могла больше переносить тычки и рывки, одним высоким прыжком оказалась у преподобного на голове. Длинные гибкие лапы макаки цепко ухватились за лицо и волосы преподобного, и Блессет вскрикнул от ужаса и изумления, когда маленькие, но острые обезьяньи клыки впились в его ухо. Одновременно с этим Люцифер изверг содержимое своего кишечника, коричневое и едкое, как соус “Броско”, прямо на белый костюм преподобного. Это зрелище мгновенно охладило праведный гнев во всех разгоряченных головах; на несколько секунд наступила полная тишина. Шатаясь, Блессет начал метаться по сцене: он пытался оторвать от своей головы макаку, которая безостановочно поливала одежду преподобного отвратительными коричневыми потоками. Женщина с огромным трясущимся брюхом пронзительно завизжала. Несколько мужчин из передних рядов бросились на помощь преподобному, ухо которого было почти полностью изжевано. Как только добровольцы приблизились к преподобному, обезьяна повернулась и злобно глянула на людей, готовившихся ее схватить; при этом из ее окровавленной пасти свисал кусок уха Блессета. Вереща по-обезьяньи и бормоча проклятия на неразборчивом языке, Люцифер наконец отпустил Блессета и по головам прихожан бросился наутек, уворачиваясь от рук и поливая остатками своего “Броско”. Не желая опозорить данное ему прозвище, макака скакала с головы на голову, тут вырывая клок волос, тут хватая человека за ухо, там пачкая одежду мерзкой коричневой жижей. Не знаю, чем преподобный накормил Люцифера, но пища эта явно не пошла макаке впрок. Люцифер бросился в нашу сторону; мама закричала от страха, а отец едва успел уклониться и присесть. По счастью, коричневые струи нас миновали. Уцепившись за люстру, Люцифер перелетел через последний ряд и приземлился на голубую шляпу какой-то женщины, удобрив ее цветы неподобающим образом. Потом он бросился дальше; замелькали лапы и хвост-плеть, защелкали зубы, и вновь послышались пронзительные крики. Запах гнилых бананов был настолько силен, что от него впору было потерять сознание. Один из храбрых солдат Христовых попытался схватить поводок, но отшатнулся, получив заряд коричневой жижи прямо в лицо. После этого Люцифер запустил зубы в длинный нос какой-то женщины, вырвал клок волос у стоявшего рядом с ней рыжего мальчика и принялся скакать со стула на стул, словно маленькая уродливая версия Фреда Астора.