Телега приблизилась к эшафоту, и Олельковича, взяв под руки, стали возводить на него, что давалось с большим трудом, потому что ноги у Михайлушки отказали и волочились по ступенькам. Когда глашатай начал читать приговор и публика внапряженном ожидании утихла, стало слышно детское всхлипывание Олельковича. Палач надел на его голову черный капюшон, а его помощники опустили князя на колени перед колодой.
Палач, большой, сильный и высокий, взмахнул топором, раздался короткий, глухой стук, и голова Олельковича упала в плетеную корзину, стоящую рядом с пнем.
Князь Иван Ольшанский, преодолевая ужас, выпрямился и сам поднялся на эшафот.
С этого возвышения ему была видна вся толпа людей, головы которых доходили, казалось, до самого горизонта.
И вдруг в первых рядах этой толпы Ольшанский увидел молодую стройную женщину, всю одетую с ног до головы в черное.
В руках она держала маленький букетик голубых полевых цветов.
И вдруг Ольшанский вспомнил.
«Мне будет легче умирать с мыслью, что я совершил хоть один добрый поступок в своей жизни и обо мне кто-то помнит — я ведь на самом деле очень одинок в этом мире..»
Девственная жена князя Федора сдержала свое обещание.
Князь обвел толпу взглядом.
Здесь не было ни его жены, ни детей, ни кого-нибудь, кого бы он знал.
Князь посмотрел на Анну и улыбнулся.
И вдруг он почувствовал, что впервые в жизни мерзкий, скользкий, леденящий душу страх исчез.
― Боже мой, как хорошо и приятно жить на этом свете! — подумал князь Иван Ольшанский и положил голову на плаху.
6 июля
… Весь поселок боброловов собрался на берегу Березины, чтобы поглазеть, как сносят княжеский замок.
Даже Никифор Любич, с трудом передвигая ноги, приплелся сюда.
Впрочем, ему было легче — его поддерживал под руку приехавший после трехлетней отлучки сын.
— Как идет твоя учеба? — спросил Никифор.
— Мне очень, повезло, отец. Моим учителем является великий Леонардо, кроме того, мне посчастливилось повстречаться с необыкновенными итальянскими мастерами, мессирами Джотто и Микеланджело. Ах, папа, если бы ты увидел их полотна — это неподражаемые произведения искусства.
— Так ты учишься живописи? — спросил Никифор.
— Хм-м, не совсем, отец. Мастер Леонардо — большой специалист в военном деле, перед самым моим отъездом он показывал мне совершенно гениальную идею постройки башен и бастионов, неприступных для врага.
— Вот как? — усмехнулся Никифор. — Посмотри вниз. Какими бы ни были башни и бастионы Горвальского замка, они будут снесены вовсе не осаждающими воинами, а обыкновенными мастеровыми, разбирающими руины.
Сильный взрыв прозвучал в эту минуту, и сорок бочек пороха, заложенные под основание Горвальского замка, взорвались одновременно.
— Какое печальное зрелище! — воскликнул Никифор. — Я никогда не любил этого замка, и все же грустно смотреть, когда сносится с лица земли такое красивое сооружение.
— Наверно, так должно быть в жизни, — сказал Иван. — Все старое рушится, а на его месте возникает новое.
— Будет ли новое лучше старого?
— Непременно, отец, таков непреложный закон жизни. Где сейчас Марья?
— В Москве. Она теперь первая дама при дворе юной великой княгини.
— Она все еще служит вашей вере?
— Ты не должен об этом спрашивать. Ты обещал, что все забудешь.
— Ты прав, отец. Я не должен. Меня на самом деле совершенно не интересуют ваши дела. Меня гораздо больше интересует, какие, картины напишут в ближайшее время мастера Леонардо, Джотто и Микеланджело…
11 августа
… Утренняя звезда ярко сверкала в светлеющем небе над воротами сожженной Бартеневки. Лив Генрих Второй спокойно спал в своей пристройке и ничего не слышал. Филипп Бартенев, в рубище, босой, дремал, повернувшись лицом к стене, на обгорелых досках горницы своего бывшего дома под открытым небом.
Даже бездомные псы давно покинули это разоренное место, и только пение утренних птиц нарушало тишину.
Изможденная молодая женщина в лохмотьях с усилием приоткрыла ворота, вошла во двор и оглянулась.
Она сразу увидела Филиппа.
Женщина уронила узелок, который держала в руках, села на землю и расплакалась.
Потом она на четвереньках подползла к неподвижному телу Филиппа и ласково, едва прикасаясь, погладила по седым волосам на голове.
Филипп вздрогнул и открыл глаза.
— На всем белом свете у меня больше никого не осталось, кроме тебя, — прошептала женщина.
— Кто ты? — спросил Филипп, изумленно разглядывая её лицо.
— Чулпан. Утренняя звезда. Ты сказал когда-то, что я найду человека, для которого стану утренней звездой.
Филипп протер глаза, осмотрелся вокруг, увидел разоренную, сожженную дотла Бартеневку, поросшую крапивой и дикими травами, и вдруг какая-то невидимая пелена как бы спала с его глаз.
Он положил руку на плечо Чулпан и, вглядываясь в ее глаза, спросил:
— Ты — Утренняя звезда?..
15 сентября
….Через две недели после Нового года, который праздновался в Московском княжестве 1 сентября, в Медведевке произошло важное событие.
Отец Мефодий крестил хозяйского первенца, родившегося 9 сентября в день празднества Рождества Пресвятой Богородицы.
Год жизни, проведенный день в день вместе с Анницей, успокоил ее, прежние страхи и печали отошли в прошлое, и нежная любовь стала главной в жизни супругов.
Нарекли первенца Иваном, хотя долго спорили, потому что Анница хотела увековечить память своего батюшки Алексея, но Василий твердо пообещал ей, что этим именем будет наречен следующий мальчик.
Василий пригласил на это торжество всех своих друзей и даже заранее послал Алешу к князю Андрею в Литву с приглашением.
Андрей приехал, пришли все Картымазовы, Леваш Копыто с Ядвигой и ее двумя детьми Кожуха.
Восемнадцатилетний Петр Картымазрв трогательно и заботливо ухаживал за своими племянниками — годовалыми младенцами Настеньки — Павлом и Ольгой. Федор Лукич, печальный, но спокойный, поздравил Медведева.
— Жаль Филиппа, — сказал он. — Кто бы мог подумать? А ведь такой крепкий парень.
Вдруг дверь в горницу распахнулась, и Гаврилка крикнул во весь голос:
— Филипп Алексеевич Бартенев!
Все застыли неподвижно. До этого дня Филипп ни с кем не проронил ни слова и не покидал своего пепелища.
Согнув голову, он вошел в дверь горницы и, раскинув руки, обнял Медведева.
— Поздравляю, Василий. Ты продлил себя во времени.
— Ты тоже, — ответил Василий, обнимая его, и тут увидел входящих следом Генриха и маленькую худенькую незнакомую татарку.
