Читаем без скачивания Брачный офицер - Энтони Капелла

Постоянной же темой для обсуждений был один единственный вопрос: где Пятая Армия? Поговаривали, что в Риме мастера настенной росписи малевали насмешливые надписи: «Американцы, держитесь! Скоро придем вас освобождать!»

Немцы, со своей стороны, придерживались твердого убеждения, что сопротивление никогда не вырастет до угрожающих размеров. Всем известно, как один из их командующих, майор Долльманн, язвительно докладывал своему начальству: «Пока партизаны воюют, нам опасаться нечего. Итальянцы лежебоки, им и воевать лень».

От вшей избавиться было трудно, и Ливия попросила одну из женщин отстричь ей волосы покороче. Большинство женщин-бойцов были коротко стрижены. Так, мало-помалу Ливия стала все больше и больше на них походить.

О Джеймсе она старалась больше не вспоминать. Этот эпизод ее жизни, — приятное, но краткое затишье в череде ее жизненных трагедий, — несомненно, закончен. И если и пыталась вспомнить то время, когда они были вместе, все это казалось уже нереальным, как сон.

Глава 42

Джеймс, скрючившись, сидел в стрелковой ячейке. На согнутую шею, проникая под ворот, шквалом сыпалась земля. Ярдах в двадцати от того места, где он засел, только что взорвался снаряд. В ушах все еще стоял звон от разрыва. Другой снаряд просвистел над головой. Ну, этот пусть себе летит, он с союзной стороны. Каждую ночь, будто перекидываясь взрывными теннисными мячами, обе стороны бомбардировали позиции друг друга, снаряд туда — снаряд оттуда. И только в последнюю неделю немцы стали изобретательней, по ночам закидывали бомбы-бабочки, которые бесшумно опускались в окоп, или же высоко запускали фосфоресцирующие ракеты в сторону гавани, в далекий тыл.

— Хоть бы заткнулись, — проворчал рядом Робертс. Он возился с радиоприемником. — Ведь Салли скоро начнется.

— Охота тебе слушать эту дребедень!

— А кроме нее ничего и нет.

Робертс повернул тумблер, радио взвыло. И тут, нате, пожалуйста, сквозь треск проникновенно замурлыкал нежный голосок Нацистки Салли.

— Привет, ребятки! — начала она. — Ну, как мы себя сегодня чувствуем? Дождина — просто жуть, правда? Мне-то что, я в своей теплой уютной палатке, — а вот вас мне очень жаль. Говорят, скоро ожидается гроза. Вы — там, пятьдесят тысяч парней под открытым небом, и некуда даже укрыться от дождливой непогоды. Пятьдесят тысяч. Бог мой, побережье Анцио превратилось в громаднейший на земле лагерь для военнопленных. И что интересно — на полном самообеспечении. — Она хохотнула, довольная своей шуткой, после чего ее хриплый голос зазвучал тише, с долей сочувствия. — Слышали про беднягу рядового Эйблмена? Пару часов назад мы подобрали его на нейтральной полосе. Похоже, наступил на мину-подножку. Ох, и мерзкая штука. Все кишки ему вырвало. Врачи, понятно, стараются, как могут, но, по-моему, особой надежды не питают. Предлагаем друзьям бедняги песенку для поднятия духа.

Зазвучал фокстрот.

— Ну и блядь! — с чувством проговорил Робертс.

— Ей написали, она и читает, — сказал Джеймс. — У немцев пропаганда поставлена не хуже, чем у нас.

— «Громаднейший на земле лагерь для военнопленных». Надо признать, попала в точку.

Джеймс хмыкнул. Ясно, попала. Кто ж будет сомневаться, что Анцио — кромешный ад. Из пятидесяти тысяч, упомянутых Нацисткой Салли, несколько тысяч уже полегло. Вызываясь добровольцем на фронт, он представлял себе, что с боями, город за городом, будет пробиваться к Риму, чтобы отыскать Ливию. Но он здесь вот уже три недели, а они, едва продвинувшись на три сотни ярдов вперед, вынуждены были снова отступить. В Неаполе только и говорили о том, что в войне наступает перелом не в пользу нацистов. Здесь, на поле сражения, все оказалось совершено иначе.

Музыка кончилась, и снова сладким голоском запела немецкая пропагандистка:

— Взглянем, ребята, правде в глаза. Чтобы этой ночью не мерзнуть и не мокнуть в окопе, единственное, что вам остается, это угодить под пулю нашего солдата. Кстати, как там ваши окопные болячки?

Снова зазвучала песня.

— Чтоб ты знала, очень даже хреново! — отозвался Робертс, пытаясь вытащить ногу из лужи на дне окопа.

Не имея возможности высушить ноги, многие страдали оттого, что кожа начинала гнить.

В соответствии с предсказаниями Нацистки Салли, снова зарядил дождь, проливной летний дождь, сбивавший новую грязь и мусор в окоп. Вода воняла. Собственно, грязная вода была второй причиной гниющих стоп. Поскольку мертвых хоронить было негде и гробов не было, трупы просто складывали за выложенные стеной ящики из-под продовольствия, слегка присыпая землей. Только накануне Джеймс, продвигаясь по траншее, наткнулся на загородившую ему путь полусгнившую человеческую руку, торчащую из земляной стенки: рука выпростала пальцы, будто прося подаяния. Джеймс согнул ее в локте и пошел дальше.

Наступила его очередь выдвигаться вперед к наблюдательному пункту. Он пристегнул напоминавшее рюкзак снаряжение с бобиной, откуда, пока, извиваясь, ползешь вперед, за тобой из катушки тянется телефонный провод. Джеймс осторожно взобрался на стрелковую ступень и перевалился, как черепаха, через край окопа в грязь.

Общепризнанно, что лучше всего ползти вперед на локтях, волоча по земле ноги: это позволяло лучше вжиматься в землю, а также была меньше вероятность, что голову срежет пулей. Джеймс полз так по направлению к немецким позициям примерно ярдов сто, то и дело замирая, когда взрывы снарядов озаряли ночное небо и двигаться было много опаснее. Ему, как и всегда в подобных случаях, подумалось: как красиво ночное итальянское небо во время сражения. Все, что взрывалось, имело свой неповторимый отсвет. Трассирующие пули вспыхивали во тьме, их разноцветные следы будто выписывали бриллиантовый рисунок на холсте. Одиночные огни шипели и искрились рубиновым фейерверком. Потом взмывали «истошные мерзавки», ракеты многократного запуска, которым немцы отдавали предпочтение перед минометами. Эти неслись мимо хитрым путем по четыре, по восемь сразу, исторгая из хвостов снопы искр, янтарных, как от костра. «Люстра» — это была медленно спускавшаяся на парашюте осветительная бомба, озарявшая местность для наблюдателей таким ярким белым светом, что, казалось, превращала все под собой в черный негатив. «Попрыгушки Бетси» взрывались над землей густым облаком черного кордита, разбрасывая пехотные мины. «Анцио Энни» — громадная немецкая пушка — бьет с такого дальнего расстояния, что даже звука выстрела не слышно, только будто шумит товарный поезд — это снаряд летит над головой, да рассыпается яркими брызгами над гаванью колоссальная вспышка, похожая на летнюю молнию, и только потом, через несколько секунд, раздается раскатистый гром самого выстрела.

Ползя вперед, Джеймс все еще слышал вылетавший из его окопа голос Нацистки Салли:

— Скажите, ребята, приходит вам в голову, что там поделывает в этот самый момент ваша девчонка? Скорее всего, она развлекается с кем-нибудь, откосившим от военной службы, про это я сама читала. Не вините девчонку, не стоит. Она всего лишь женщина, неужели вы считаете, что она будет сидеть дома и ждать вас? Ну ладно, теперь песенка для каждого, чья девчонка нашла себе утешение с другим парнем.

Стиснув зубы, Джеймс пополз дальше. Все так, он действительно думал о том, что делает сейчас Ливия, хотя в ее случае, пожалуй, дело обстояло много хуже, чем развлечение с какой-нибудь тыловой крысой. Джеймс попытался прогнать эту мысль. В данный момент самое главное — вернуться назад в свой окоп целым и невредимым.

Слева раздался звук, напоминавший лай собачонки. Кто-то пустил очередь из «шмайссера» в темноту. Слабый вскрик, пальба прекратилась.

Джеймс застыл на месте, чтобы проверить, не оборвало ли телефонный провод. Теперь он был так близко от немецких позиций, что враг мог услышать малейший шум, даже скольжение телефонного провода по камню или по обломку доски. Немцы, понятно, тоже имеют своих разведчиков на ничейной полосе. Каждый немец и каждый союзник, ползущий едва дыша вперед, знал: можно, ползя вот так, и лбами столкнуться. И тогда лишь рукопашная решит, кто останется в живых.

Джеймс осторожно, стараясь не приподнимать головы, перевернулся на бок, поднес бинокль к глазам. Через мгновение взрыв слева высветил не только небо, но и немецкие позиции. Джеймс заметил, что немцы укрепляют зону, известную под названием Дюссельдорфский Ров. А в Мюнхенский Холм, судя по всему, союзники уже попали прямой наводкой.

Справа донесся шепот. Немецкий патруль, догадался Джеймс; примерно с аналогичным заданием. Он притаился, затаив дыхание. Странные это были ночи: все стихает до шепота, до еле слышного бормотания, чтоб не вызвать на себя неприятельский огонь, а возникающий огонь настолько громоподобен, что буквально лопались барабанные перепонки.