родную стихию — и поминай как звали! Оставшись в одиночестве, Свирепый пришел в ярость; он пытался освободиться от ненавистной цепочки, с хриплым ревом бросался на людей, приносивших ему пищу. Пришлось перевести его в клетку. Медвежонок остервенел пуще прежнего, метался из угла в угол и протяжно рычал, не давая людям покоя ни днем, ни ночью, а к пище не притрагивался. С первым попутным судном его отправили в зоопарк.
Две недели ходил наш ледокол проливом Вилькицкого, проводя транспорты с запада в море Лаптевых, и шесть раз миновал мыс Челюскин. Над проливом барражировали самолеты, их штурманы сообщали по радио обстановку. Там, где недавно море было свободно, сплотились непроходимые льды. Но вот ветер с материка усилился, белые поля тревожно задвигались. Ледоколы повели одиннадцать судов — последний караван с запада.
В море Лаптевых бушевал шторм, шквальный ветер вздымал пенистые бугры. За флагманским ледоколом шли транспорты, земснаряды, катера для арктических портов. Тяжко доставалось маленьким судам. «У нас полно воды!» — кричали в рупор с ближнего катера. Его взяли на буксир.
За сотни миль от нас, во льдах Центрального Полярного бассейна, дрейфовал в то время пароход «Георгий Седов». На борту его было лишь пятнадцать арктических моряков во главе с молодым капитаном Константином Бадигиным. Необычайный дрейф начался в 1937 году в море Лаптевых, у семьдесят пятой параллели.
Пятнадцать седовцев превратили свое судно в плавучую лабораторию. Их научные наблюдения в Центральной Арктике представляли большую ценность, дополняя исследования станции «Северный полюс». За два года дрейф отнес «Седова» почти к восемьдесят седьмой параллели; только двести миль отделяли седовцев от полюса.
Папанин пригласил начальника радиостанции:
— Вызовите на четырнадцать часов «Седова», буду говорить с капитаном Бадигиным.
За пять минут до назначенного срока радиостанция ледокола стала посылать в эфир позывные «Седова». Дрейфующее судно немедленно откликнулось.
— Что у вас нового? Какая ледовая обстановка? — спросил Папанин.
— Вокруг сплошной торосистый лед, но временами видно «водяное небо» — где-то далеко есть разводье, — сказал Бадигин. — Арктическое лето чувствуется и у нас: с середины июня началось бурное таяние, в центре ледяных полей возникли большие озера, наши товарищи нередко путешествуют там на лодках.
— А как идут научные работы?
— Регулярно продолжаем наблюдения — астрономические, магнитные, метеорологические, измеряем глубины океана, собираем планктон.
— Люди чувствуют себя хорошо?
— Отлично! Вторая полярная ночь еще крепче сплотила наш коллектив.
Дрейф седовцев продолжался двадцать семь месяцев. Судно прошло через области, где не бывала ни одна экспедиция. В начале 1940 года флагманский ледокол пробился к восемьдесят первой параллели, между Гренландией и Шпицбергеном, и вывел «Седова» из льдов.
В порт Тикси мы прибыли ранним утром. Ледокол встал на рейде. В бухте собралось пятнадцать судов. Вдоль пологого берега протянулся растущий поселок: бревенчатые дома, общежития, палатки. В небольшой бухте слегка покачивались краснокрылые летающие лодки авиалинии Якутск — Тикси.
Расположенный близ дельты Лены, почти в центре Северного морского пути, Тикси становился одним из главных арктических портов. Прибывающие морем товары для Якутии здесь перегружали на речные суда. Многоводная Лена связала Тикси с Якутском, золотыми приисками, Сангарским угольным бассейном, дающим топливо арктическому флоту. Население поселка исчислялось уже тысячами.
— А недавно тут была мертвая пустыня, — заметил капитан Велоусов. — Шестидесяти лет не прошло после трагедии Де Лонга…
Льды раздавили «Жаннетту», судно американской экспедиции Де Лонга, далеко к северо-востоку от Тикси. Путешественники двинулись по льду к Новосибирским островам, рассчитывая оттуда добраться до материка. У них было пять саней и четыре шлюпки; в трое саней запрягли собак, остальные пришлось тащить людям. Спустя три месяца ослабевшие, обмороженные и больные путники кое-как добрели к дельте Лены. Незнание сибирского побережья погубило их: они пошли на юг, в безлюдье, а не на запад, где могли повстречать якутов-промышленников.
Истощенные длительной голодовкой, лейтенант Де Лонг и его спутники едва влачились. Они ограничили себя суточным пайком: пятнадцать граммов спирта или ложка глицерина с горячей водой. Когда иссякли спирт и глицерин, люди питались отваром кустарниковой ивы и кожей своих сапог. Они уже не могли двигаться и сознавали, что обречены на мучительную, медленную смерть. Первой жертвой пал матрос Эриксон, за ним аляскинский индеец Алексей. Де Лонг кратко записывал: «Страшная ночь». «Иверсен умер рано утром». «Ночью умер Дресслер». «Бойд и Герц скончались ночью. Коллинс умирает». Это была последняя запись — на сто сороковой день после гибели «Жаннетты». Спустя пять месяцев возле трупа Де Лонга нашли его дневник…
Над могилой путешественников возвышается крест с надписью «Памяти двенадцати офицеров и матросов с американского парового судна «Жаннетта», умерших от голода в дельте Лены в октябре 1881 года».
Вспоминая о трагической участи американских моряков, мы шли по широкой улице поселка Тикси. Из детского сада выбежала ватага ребятишек и с веселым гомоном бросилась врассыпную.
Грузчик с геркулесовским телосложением перехватил на бегу девчурку лет пяти и усадил себе на плечо. Обхватив голову великана в красной чалме, малютка встряхивала смешными косичками: «Ой, дядя Васильич! Ой, боюсь!» Вокруг воробушками прыгали и щебетали ее подружки. Одна, осмелев, ухватилась за рукав дяди Васильича: «И меня, и меня!» В недавней пустыне подрастало новое поколение. Сотни тиксинских детишек родились в этом полярном поселке; они еще не видели железной дороги, но отлично знали корабли, самолеты, вездеходы.
Гостей пригласили в клуб. Выступали тиксинские певцы, музыканты, танцоры…
В полночь протяжные гудки внезапно вызвали нас на берег. Там ожидал катер с ледокола. Второй штурман торопил:
— Не мешкайте, садитесь!
— Почему такая спешка?
— Идем к Тихому океану, в бухту Провидения.
Сквозное плавание через весь Северный морской путь! Мы повторим рейсы «Сибирякова» и «Челюскина», пройдем между Чукоткой и Аляской; снова я побываю в бухте Провидения, увижу Берингов пролив…
Спустя полчаса наш ледокол взял курс к проливу Санникова, к Восточно-Сибирскому морю.
ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ МИЛЬ В СКВОЗНЫХ ПОХОДАХ
Три моря Советской Арктики остались позади: Баренцево, Карское и Лаптевых. На пути к Тихому океану оставалось пересечь еще два: Восточно-Сибирское и Чукотское. Флагманский корабль форсировал льды пролива Санникова.
— До чистой воды не более трех миль, но достанутся они нам нелегко, — сказал Белоусов.
Ледокол с полного хода взбирался на мощное поле, подминал и давил его, но через минуту-две застревал в густом месиве обломков. Снова стучала ручка машинного телеграфа: «Задний ход». Немного отступив, ледокол на полной скорости устремлялся вперед и рушил очередную преграду… Три мили потребовали двенадцати часов напряженного труда вахтенных.
