Читаем без скачивания Опрокинутый купол - Николай Буянов

– Следователь, который вел дело Стасика Кривошеина (того пацана из клуба «Кремень», что застрелил родителей своей подружки), всерьез подозревал Шуйцева в подстрекательстве. Якобы тот несколько раз говорил при детях: вот, мол, как отечественная буржуазия жиреет за наш счет – пока мы в Афгане, эти торгаши… ну и тэдэ. Вполне возможно, со Стасиком отдельные беседы проводил, хотя и не доказано: мальчишка молодой, да ранний, все взял на себя. – Слава выбросил окурок, тут же потянулся за новой сигаретой. – Гад. Маньяк. Как же мы упустили?!

Упустили. Я смотрел, как санитары укладывали деревянное тело на носилки (полное окоченение: по мнению Гарика Варданяна, смерть наступила четверо-пятеро суток назад, приблизительно тогда же, когда был убит мой брат… Возможно, Шуйцев, застрелив Глеба, покончил с собой в тот же день), накрывали лицо серой простыней, и не ощущал ничего… Хотя, по идее, должно было возникнуть – не радость, но какое-то удовлетворение: дело раскрыто, убийца брата, опасный маньяк, наказал себя сам… Зачем? – вот вопрос, на который я не мог найти ответ.

– Зачем? – Слава КПСС пожал плечами. – Разве можно понять логику сумасшедшего?

– Вячеслав Сергеевич, гляньте, – окликнул его один из экспертов.

Слава подошел. Поднялся и я, хотя глядеть совершенно не хотелось. Пусто в душе, синдром достижения по-научному.

Эксперт тем временем извлек из-за шкафа картонную коробку из-под обуви – примитивный тайник (слишком примитивный для сумасшедшего). Раскрыл, поставив на стол, бросил: «Понятые, подойдите».

В коробке лежали видеокассеты. Те самые, исчезнувшие из квартиры Марка Бронцева, с карандашными пометками-цифрами. Отдельно покоился завернутый в вощеную бумагу раритет, когда-то подаренный экстрасенсу Вадимом Федоровичем Закрайским: керамический шарик, конец XII века, роспись, «предмет культового назначения». Еще одна улика, завершающая странное, страшное дело. Последний гвоздь в крышку гроба. «Я найду тебя, – шептал я тогда в припадке, стоя на коленях у мертвого Глеба и обращаясь к убийце. – Я найду тебя, где бы ты ни прятался, и, клянусь, до суда тебе не дожить. Закон, конечно, есть закон… Но я-то – всего-навсего человек, я хочу МЕСТИ – вот так, первобытно, чтобы ты жизнью заплатил за жизнь».

Он заплатил. И – как будто отнял ее у меня. Я – живой труп.

Позже, в управлении, мы просмотрели найденные видеокассеты. На одной был запечатлен Вайнцман, художник-декоратор, его исповедь – как он, подозревая своего ученика в подделке древнего документа, мучился страшным комплексом собственной вины («Глеб мне доверяет, он как ребенок – гениален, но весь в своем творчестве… Я боюсь ему сказать, он не перенесет». – «Голубчик, да стоит ли так убиваться? При чем здесь вы? Искать украденную рукопись – дело органов, а ваше дело – снимать фильм, разве я не прав?» – «Вы не понимаете…»)

Другая кассета была посвящена директору музея Закрайскому: «Когда я узнал, когда мне сунули под нос заключение эксперта-искусствоведа… Представьте себе мое состояние! Естественно, я смолчал. Я просто не решался смотреть людям в глаза. Мне казалось, будто все смотрят на меня, тычут пальцем. Я перестал спать, меня замучили кошмары…» – «И вы так же промолчали, когда главный режиссер убрал из картины персонаж, которого играл ваш внук?» – «Да, был мальчик-пастушок… Для Мишеньки это был страшный удар! И, что хуже всего, он не понимал! Он смотрел на меня и ждал, когда же я замолвлю словечко. Теперь он пропадает где-то целыми днями. Я боюсь, как бы он не связался с дурной компанией». Да, Вадим Федорович как в воду глядел: компания в лице «ведуна» для его внука была на редкость неподходящая. «Давайте лучше поговорим о ваших отношениях с режиссером студии…»

– И ведь, подлец, ни разу не оговорился, – восхищенно сказал Слава. – Ни разу не дал понять, что близко знаком с Глебом, – тогда рухнула бы вся комбинация. Зачем ему нужен был мальчик?

– Создавать «потусторонние» эффекты: скрип двери в нужный момент, отражение в зеркале, смех или плач… На многих пациентов это действовало неотразимо. Дарья Матвеевна однажды заметила, что Марк не был экстрасенсом – в настоящем понимании. Он скорее играл на публику, и этой игре служил весь антураж: свечи на бархате, поставленный «артистический» голос, специально подобранные книги на стеллаже, диплом Ассоциации Магов… А сам он представлял лишь часть этого антуража – так сказать, центральную фигуру. Кстати, откуда стало известно про мальчика?

– Что Миша Закрайский помогал экстрасенсу? Из его собственных показаний.

– Миша, расскажи, пожалуйста, как ты познакомился с Марком Леонидовичем Бронцевым?

– Обычно, на улице. Я запустил снежок в его машину, чуть стекло не разбил.

– Когда это было?

– Когда меня выгнали с киностудии.

– Выгнали?

– Ну, я сам ушел. Все равно я им был больше не нужен.

– Что же ты делал у Бронцева?

– Чай пил с пирожными.

– Это в первый раз. А потом?

– Потом – помогал. Делал, что он скажет.

– Например?

– Ну, вроде был призраком, понимаете? Ходил, смеялся… Иногда включал камеру – у дяди Марка был специальный пульт в ванной комнате. А однажды он велел мне сыграть пастушка – ну, мою роль в кино.

– Зачем?

– Сказал, что для одной пациентки. Чтобы она поверила…

– Во что?

– В потусторонние силы…

Пауза.

– Да, действительно…

– Но я же не делал ничего плохого. Может, так надо было, чтобы она вылечилась! Я оделся в костюм, пробежал по прихожей – так, чтобы она увидела мое отражение в зеркале.

– А потом?

– Пошел в ванную, включил пульт.

– В какой день это было, не помнишь?

– В пятницу, когда дядю Марка убили. Жалко, с ним было интересно…

Я опять был где-то… Не в каком-то конкретном месте, а как бы в нескольких измерениях сразу. Глеб, с его профессиональным лексиконом, назвал бы это наплывом (есть такой монтажный термин: когда картины меняются не резко, а постепенно, будто проявляясь друг в друге). Квартира носила следы вчерашних поминок… Вернее, не совсем поминок: просто после того, как действие в комнате покойного Шуйцева (долгий и профессиональный обыск, изъятие вещдоков, опрос свидетелей, никто из которых ничего не помнил, возня с телом, печать на дверном замке) перенеслось в управление (просмотр кассет, приобщение их к делу, оформление протоколов, сдача в архив, финал), Слава, глядя на меня, вдруг всерьез обеспокоился моим душевным здоровьем. Видимо, было из-за чего. Я и сам чувствовал, что не выдержу, не вынесу того, что свалилось на меня в последние дни. Следствие (пусть наполовину неофициальное – с моей стороны) отнимало почти все силы, не давало с головой уйти в черный омут, теперь же, когда наконец отпустило, я понял, что один домой не пойду. Ни за какие коврижки. Можете смеяться, но я всерьез опасался подступающего тихого безумия.

И мы, основательно затарившись в ближайшем коммерческом гастрономе (цены там кусались, но было ощущение чего-то последнего, завершающего, поэтому тратили, не жалея, словно не надеясь утром проснуться), пришли ко мне домой, накрыли стол, сели… Вдвоем, а незримо – вчетвером: два портрета смотрели с серванта – Глеба и Наташи Чистяковой, которой я, дурень, так и не решился (и не успел) сделать предложение…

«Жениться тебе надо, старик, – эту фразу друга и сподвижника я еще помнил. – Не все же бобылем жить». – «На ком?» «Господи, вот проблема-то», – он в меня верит безгранично. А я сам в себя – ни на грош: пусто все, выжжено. Погрузился в озеро Светлояр древний Китеж, не обороненный великим князем Юрием, рассыпался в прах град Житнев (красивая легенда о его исчезновении оказалась выдумкой, и даже не древней). Может, и светятся кому-то отраженные в озерной глади окошки в несуществующих избах, теремах и храмах, и чудится тихий колокольный звон и голоса давно умерших… Да не про меня все это. Как сказал Яков Арнольдович Вайнцман, чудо является лишь праведникам. А я – грешник.

Потом мы, обнявшись, запели нечто протяжное, но получилось из рук вон плохо: и я, и Слава страдали полным отсутствием слуха, хотя он в пьяной откровенности клялся, что когда-то в детстве посещал одну с Гариком Варданяном музыкальную школу. Я не поверил. Слава, обидевшись, решил исполнить арию Кончака из оперы «Князь Игорь», но тут уж решительно воспротивился мой Кузька: он поднял голову с подстилки и завыл, нехорошо прижимая уши. Пришлось прекратить.

Потом – на дворе стояла глубокая ночь – я пошел на кухню варить кофе, а когда вернулся с двумя дымящимися кружками, мой сподвижник звонил по телефону, объясняя свое долгое отсутствие кому-то по имени Лапочка (Зайчик, Ушастик) – сначала начальственно, потом заискивающе и, наконец, раздраженно. Глаза слипались, и напряжение, кажется, отступило, «и все тревоги мирных дней, и языка бессвязный лепет…».

И я уснул в кресле, под негромкий аккомпанемент: