Он тянулся к московской кузине и особенно к дяде Лёле. Как Рафе хотелось иметь такого отца. Его собственный отец ощущался чужим, холодным, отстранённым, полностью поглощённым профессией, которая настолько заполняла его жизнь, что там не оставалось места для сына. Доктор Полонский, главный терапевт Горького, был важным солидным господином. Тихий звучный голос, рубленые внятные фразы, отдающие распоряжения коллегам. Папа – на совещании в горздраве, на обходе, на консилиуме, на партактиве, на заседании обкома… ловится каждое его слово, каждый жест выверен. Папа уверен в своей правоте, он вообще не может быть неправ. У папы влиятельные друзья, он «всё может». Он нужен городу! Вот какой у него папа, а он, Рафа, никому не нужен, кроме Миры. А раз так, то он на ней женится! Кто может ему помешать, вот только… бабушка? Она уже старая, ей за семьдесят, хотя она и полна энергии. Вот что с ней делать? Что? Они все в сущности у неё живут. Выселить её из собственного дома? Ну как это?
Рафа не спал и вспоминал то, что ему совершенно не хотелось вспоминать. Бабушку они всё-таки выселили. Всё получилось как-то очень быстро. Бабушка и на их с Миркой свадьбе не была, и никто из Москвы не приехал. Обидно было, но все отговорились делами, хотя ясно было, что родственники просто не захотели. Зато отец позвал друзей и знакомых, свадьба получилась довольно пышной. Маму не взяли. Это было бы неуместным. Никто и не удивился, их ситуацию знали и даже отцу сочувствовали. В глазах окружающих он был честным порядочным человеком: не бросил больную. Не бросил… но может лучше бы бросил.
Отец тогда сам затеял этот разговор. Бабушка уже спала.
– Жить вы будете здесь, у меня.
– Нет, я Миру в эту проходную комнату не приведу.
– Не перебивай меня! – Отец привычно употребил в голосе жёсткую ноту. Рафа покорно замолчал.
– Бабушка уедет в Москву.
– Как это? К кому?
– А это уж как они решат, но я думаю к Лёле, у них отдельная квартира. У Любы одна комната в коммуналке.
– А они её возьмут?
– Да куда они денутся? Мы за мамой ходили всю жизнь, а теперь их очередь. У нас больше нет такой возможности, и они должны это понять.
– Они не поймут.
– Поймут. Я их маму поил и кормил, она жила на всем готовом. Сейчас ситуация изменилась. У Лёли дочь маленькая, бабушка им поможет.
– Как мы ей скажем? Я не смогу.
Отец тогда брезгливо на него посмотрел. Рафа до сих пор помнил его взгляд, полный терпеливого презрения.
– Я сам ей скажу. А то что ж получается? У неё сейчас пятеро детей, а она живет с Зиной, твоей матерью, которая сама нуждается в уходе, а остальные четверо и забот не знают. Ты считаешь это справедливо?
Рафа не знал, что сказать. Ну да… несправедливо, они тоже должны принимать в маме участие, но… Все дело как раз и было в этом «но». Отец формально был прав, но он не учитывал, что бабушка жила в своём доме, из которого они теперь собирались её выгнать. Она его воспитала и теперь оказалась не нужна.
– Что молчишь? Ты вообще жениться собрался или это мне нужно? Короче, она уедет в Москву, не волнуйся. Ей там будет хорошо.
Рафа совсем не был уверен, что бабушке будет хорошо в Москве, чужом большом городе, где она будет жить у невестки. Да, что говорить, он просто точно знал, что бабушку он предаёт, что ей будет больно, что так нельзя, но… в ту минуту отцовское решение его полностью устраивало. Она старая, свое пожила, теперь его очередь жить и быть счастливым. Что ему теперь делать? У него и выбора никакого нет. Как отец с тёщей разговаривал он не слышал, не задал ему ни одного вопроса. Бабушка вздыхала, почти не выходила из комнаты. Потом приехал дядя Лёля из Москвы, пробыл всего один день, сходил в брату и к двоюродной сестре Фире, зато с ними почти не разговаривал. Со шкафа достали большой чёрный дерматиновый чемодан. Бабушка положила туда свои пожитки. У неё всё влезло. Какое-то белье, выходное чёрное платье на все торжественные случаи жизни, старый халат. Больше у неё ничего не было. Дядя Лёля взял её чемодан, у бабушки в руках был старый-престарый чёрный ридикюль из потрескавшейся кожи. Все делали вид, что всё хорошо, но было видно, что бабушка в трансе, лицо её дрожало, руки теребили ручку от сумки. Дело было в выходной, они спустились к такси. Никто не плакал, не махал руками. Такси отъехало, Рафа поднялся в квартиру и вскоре ушёл на свидание с Мирой. Всё, вопрос был решен. Как уж там бабушка привыкала в Москве он не интересовался. У него были совсем другие заботы. Через пару лет отец получил с матерью квартиру около автозавода. Они с Миркой наслаждались полной свободой. Бабушка с её горестями вспоминалась Рафе редко, тем более, что он был уверен, что у неё рядом с сыном и дочерью всё образовалось. Не на улицу же они её выгнали. Слово «выгнали» было неприятным, но по-другому назвать то событие у Рафы не получалось. Не сосчитать сколько раз он с тех пор приезжал в Москву, но ни разу не был у бабушки на кладбище. Всё было недосуг. У матери на могиле он бывал, и подходя, всегда говорил тем, кто был рядом: «Вон, мама меня ждёт, видит меня». Может и бабушка его «ждала», но к ней его ноги не несли. Получилось так, что о бабушке у Рафы остались болезненные воспоминания и это было несправедливо, тем более, что с годами он всё более убеждался, что и насчёт Мирки бабушка была права.
Они поженились летом перед четвёртым курсом. Наум, как и обещал, Миру со специальностью направил: «Тебе, милая моя, надо специализироваться в гинекологии», – веско сказал отец. Мирка и не думала спорить, но Наум счёл нужным добавить: «Диагностически там всё одно и то же – беременна: рожай или на аборт. Больше и нет ничего. К тому же бабы будут тебя на руках носить, всё тебе сделают, увидишь!» Так и вышло. Мирка стала работать в женской консультации, куда папа сам её и устроил, хотя место было дефицитным. Женщины её любили: весёлый, оптимистичный доктор, зря не болтала, умела хранить их нехитрые секреты, на «особые» секретные аборты приходила по воскресеньям в небольшую при консультации больничку. Аборты она делать наловчилась, хотя
