хватить кулаком по столу. Несчастный и бесконечно обиженный, поплелся и я к себе. Начал раздеваться, даже разулся, и внезапно уселся на кровати — всякий сон прошел да и гнев миновал, — я снова натянул башмаки, напялил одежду и, стараясь не шуметь, выскользнул в сени. На миг я застыдился, что уступил, не выдержал, но потом вовсе перестал об этом думать. В сенях я остановился, прислушался, не даст ли знать о себе Топлечка, однако было тихо, даже собственного дыхания я не слышал. Тогда на цыпочках, беззвучно, я стал продвигаться к горнице, нащупывать дверную ручку, которая куда-то запропастилась, и только было ее нащупал, как тут же и выпустил — у Топлечки заплакал ребенок. Скорчившись в три погибели, я стоял неподвижно и отошел от двери, только заслышав равномерное поскрипыванье зыбки.
Какой дьявол гнал меня к ней? Отчего, господи милосердный, взбрело мне в голову отправиться к ней и попытаться оправдаться? И ужас объял меня при мысли, какой хай она могла устроить после долгих проведенных в молчании недель.
И вновь я оказался в сенях, вновь я стоял, окруженный тишиной, которая в этом доме, в этих вот самых сенях меня давила, я стоял и чего-то ждал. Но ведь я отлично отдавал себе отчет в том, куда я направился — к ступенькам, ведущим наверх.
Там мне не доводилось бывать, не столько из-за громко скрипевших разболтанных ступенек, сколько из-за Туники, — с Ханой мы побывали повсюду, только там, в комнатке под крышей, я не показывался. Поэтому в ту ночь, памятуя об этом, я и стоял в сенях, переминаясь с ноги на ногу, как будто собирая все свое мужество.
Перестала поскрипывать зыбка, установилась еще более тягостная тишина, и я скользнул к кухне, оттуда к лестнице и по ней, поверх этого ужасного скрипа. Но миновало и это, царило безмолвие, даже девочка успокоилась. Я оказался перед дверью в верхнюю комнатку, нащупал ручку, медленно-медленно нажал на нее и отворил дверь. Лампа — непонятно почему, я до тех пор, пока не открыл дверь, не замечал никакого света — горела на тумбочке возле постели: позабыли привернуть фитилек, и она сама собой догорала, стекло покрывал толстый слои копоти. Я прикрыл дверь и остановился. Одна из девушек, это была Хана, она спала лицом к Тунике — у сестер была общая постель, — повернулась к свету, спиной к сестре. Я улыбнулся, чтобы не напугать ее со сна, однако она лишь натянула на себя пестрое одеяло, что-то невнятно пробормотала и продолжала неподвижно лежать, даже веки не разомкнула. Я подошел поближе, сохраняя на лице свою дурацкую улыбку, и, оказавшись рядом о кроватью, хотел было коснуться ее, Ханы, разбудить, чтобы Туника не проснулась, и остолбенел — горло у меня сдавило, сердце безумно заколотилось, я отчетливо услышал его бешеный стук, и мне стало куда тяжелее, чем было только что, когда я стоял на расхлябанных ступеньках и дрожал при малейшем их скрипе. За спиной у Ханы, в тени, отбрасываемой лампой, я увидел обнаженную грудь Туники, которая, подобно округлому румяному яблочку, выглядывала из выреза рубашки. Я уставился на эту плоть, которую открыла мне, перевернувшись во сне, Хана, уставился на маленький темный сосок и почувствовал, что последние остатки разума меня покидают, боль пронзила мою собственную грудь, я перестал дышать, чтобы не разбудить их своими вздохами, я удерживал дыхание, пока у меня хватало сил, а потом вдохнул протяжно и глубоко, и внутри у меня все оборвалось.
И я услышал возглас перепуганной Ханы:
— О господи! Ты что, лунатик?
Я увидел ее широко раскрытые, устремленные на меня глаза — кто знает, когда она их открыла. Она прикрыла Тунику одеялом и потушила лампу, разом, одновременно. Оттолкнула меня от постели и зашептала:
— Уходи! Господом богом прошу, уходи! Туника проснется. Ты спятил. Как ты смотришь?
Я отступил в сторону и улыбнулся, хотя кругом царила тьма и никто не мог видеть моей улыбки, и шепнул самое глупое из того, что пришло в голову:
— Могла б и сама спуститься.
И сейчас не сумею сказать, просил я ее тогда или упрекал — и то и другое было нелепо: я вел себя точно пастушонок, пойманный на краже кукурузы, которому тем не менее хотелось бы и зерно за собой оставить и трепки избежать. Что поделаешь, такой уж я разнесчастный человек: никак не могу сам себе помочь.
Хана вздохнула — я встрепенулся, не проснулась бы Туника, и поспешил удрать. Не помню, как я спускался, как добрался до своей каморки и, не раздеваясь, улегся. Была зима, а перед моим взором стояли белые черешни так живо и светло, точно пришла весна и точно именно сегодня Туника скользнула с дерева, коснувшись моей груди. «Черешни, черешни!» — кружилось у меня в голове, пока не раздался голос Ханы, увидевшей меня в одежде на постели.
— Мог бы и раздеться. Может, мне еще тебя и разоблачить?
Я начал раздеваться и совсем разделся, но ощущение того, что все, даже Хана, скользнувшая ко мне под одеяло, мне не нужны, не покидало меня.
— О господи, как холодно-то!
Она вздыхала, дрожала, а потом прижалась ко мне, чтобы согреться.
Должно быть, она согрелась, но, сжимая ее груди, я думал о Тунике, я обнимал Хану, но о ней не думал, так что она с досадой заметила:
— Чего куксишься? Мне рожать, не тебе, желторотый!
И перед тем как уйти — где-то на рассвете, когда петухи подали голос, — вздохнула:
— Ну и кисляк ты! Знала б, что ты такой, близко б не подошла. Чего ж тогда приходил?
Как бы там ни было, разбитая любовь склеилась, и Хана изо всех сил старалась ее укрепить, а я не сопротивлялся.
И оказались виноваты те пустые зимние дни, те долгие зимние ночи, когда нечего делать по дому, кроме как потихоньку жиреть, — виноваты в том, что мы с Ханой снова сблизились.
Она заговорила о земле — о том, что должна принять хозяйство, Топлековину, как старшая в семье, и тогда мы поженимся. Поначалу ей с трудом удавалось расшевелить меня, но потом и я стал подумывать об
