чтобы сказать Петру Петровичу, что баба уже прошла мимо. Да подумал, что и это теперь поздно. Петр Петрович сам появился минуту спустя.
— Ну что же, человек незаменимый, тихо тут?
— Тут тихо. И здесь тихо. Но баба уже прошла мимо.
— Бабе — бабье, кесарю — кесарево… — Петр Петрович отдал Земскому в руки две большие тяжеленные хозяйственные сумки:
— Держи, не разбей, однако. Там банки… Ежели что… Ну ты сам понимаешь.
— Понимаю… — Земский поставил сумки возле ног.
Петра Петровича вновь не было перед ним. И опять потянулось — минутка втекала в следующую минутку, сверху нанизывалась третья, и кружились маленькие искорки вокруг лампочки. Но тут что-то щелкнуло, скрипнуло, на весь темный дворик распахнулось квадратным оком море света — открылась дверь на втором этаже избы, у деревянного помоста. Земский потянулся на цыпочках — заглянуть за край помоста. Как пространство пронзило женским воплем:
— Караул! Хулиганы! Воры!..
И вновь свет захлопнулся в плотных потемках. Мимо Земского от сарайчиков грузно протопал Петр Петрович, на вытянутых руках неся перед собой объемистый белый мешок. А следом — оторопью — брат-коротыш со своим мешком за плечами.
— Что стоишь, как памятник! Ноги!
Дверь опять распахнулась, словно из-под небес озарило Земского ослепительным светом, и оттуда же, из-под небес, прорычало мужской свирепостью:
— Кто!..
Только тут и Земский схватил свои сумки и побежал, затопал заполошно, задышал с испугу тяжело. Краем же глаза видел, как метнулось в воздухе — по-над плечом и головой смертельной тенью прокрутился предмет, опасность которого мгновенно учуялась шестым чувством, — опережая Земского, ударился в наледь, в отсветах электричества разбрызгивая ледяное крошево, — небольшой вертлявый топорик.
Он поднялся к Нине поздно ночью, она испуганно открыла. Сунул ей в руки трехлитровую банку с маринованными огурцами и полиэтиленовый пакет с картошкой.
— Это тебе.
— Хорошо, спасибо, но зачем?.. Откуда у тебя все это — угостили?
— Нет, украл. Это моя доля… — все еще сильно пьяным голосом сказал он. — Как шухариле дали только одну банку и немного картошки. Для начала, так сказать, как стажеру.
— Какой шухарила, какой стажер, Вадим, ты о чем?
— Ну, значит, на шухере я стоял. С твоими соседями-братцами обокрал чей-то подвал…
— Ты что, серьезно?
— Куда серьезнее.
— Кого же вы обокрали? — таращила на него глаза.
— Кого-кого… Откуда я знаю! Кого-то здесь недалеко. Петр Петрович и Андрей Петрович залезли в чей-то подвал, а я на шухере стоял, а потом помогал уносить награбленное.
Она прыснула, зажав рот ладошкой.
— Как ты мог?
— Так и мог — наука несложная. — Немного пошатываясь, прошел в комнату, кое-как разделся и повалился на кровать, уже не обращая на ее реплики внимания.
* * *
На следующее утро Земский не смог встать, сел на кровати, спустил ноги на пол и сутуло оцепенел. Тупо смотрел на ноги и не мог пошевелиться. Нины в комнате не было, но он ее слышал где-то в глубине. Позвать тоже не мог. Ждал. Она только вошла, посмотрела на него, спросила неопределенно:
— Ну ты что?.. Все понятно. — Опять ушла. А через минуту принесла небольшую стеклянную бутылку с плескавшейся желтоватой жидкостью. Поставила перед ним стакан и налила туда жидкость. Получился почти полный стакан. — Реанимация.
— Откуда у тебя? — проговорил он, обхватывая стакан обеими руками.
— Обижаешь, — серьезно сказала она. — У меня солидный опыт жены алкоголика. Я знаю, как вас возвращать к жизни.
Земский выпил и минут десять сидел неподвижно, а она, подтрунивая над ним, видела, как с лица его отступает бледность и оно розовеет. Вскоре он получил возможность двигаться.
Она сказала, что на пару часов уйдет:
— Нужно помочь соседке. Она совсем старая, из дома не выбирается. Я к ней два дня не заходила. Как бы что ни случилось. Земский пошел с ней. На третьем этаже был такой же длинный коридор с пятью дверьми, но только с более низким потолком, на котором местами уцелела лепнина сталинских гипсовых изысков, остатки последнего грандиозного ремонта. Здесь царила полная разруха, сдобренная к тому же стойким запахом старушечьего запущенного жилья, громоздились остатки мебели. В двух комнатах дверей вовсе не было, третья дверь откляченно висела на уцелевшей нижней петле. В дальней каморке, на грязной тумбочке, пылала плитка с открытой спиралью. И вокруг кучковалась отсыревшая в стойком холоде жизнь: кровать с тощей длинной седой старухой, наваленное барахло на столе и стульях. Старуха куталась в какие-то поддевки и одеяло, спустив на пол тонкие ноги в светлых шерстяных штанах, ноги эти были вставлены в огромные валенки.
— Как вы тут еще не сгорели? — пожимал плечами Земский.
— Семь раз горели, — совсем молодым, грудным голосом, проговорила старуха. — Однажды сами смогли потушить, но чаще выручали пожарные. Хотя нет, один раз, в пятьдесят третьем году, сгорела вся крыша — был большой ремонт.
И вот когда она заговорила этим своим грудным голосом, только тогда Земский узнал ее:
— Татьяна Анатольевна?
— Да, — посмотрела сощурившись.
— Не узнаете?
— Нет, не узнаю.
— Я ваш ученик — Вадим Земский. — Он подмигнул изумленной Нине.
— Земский Вадим… — задумчиво проговорила Татьяна Анатольевна — Один из моих лучших учеников. Вы журналист.
— Ну надо же, — удивленно проговорила Нина. — Мир, правда, состоит из четырех углов.
Все вяло засмеялись. Старуха опять заговорила:
— Я за вас рада, Вадим… А вот какая стала я, совсем никудышная.
Было время, она вскальзывала в класс, заставая их врасплох в самых каверзных ситуациях, — высокая, жилистая, сильная, не по-женски сильная — многие из них испытывали силу ее рук. Она ежеминутно бывала будто во всех уголках: «Заинулина, закрой рот, не дыши на соседей дурно». Но избрав эту игру, она всегда оставалась в выигрышном положении: они не могли ей ответить, они тихо избывали свою ненависть в бессильном шипении за ее спиной: Грымза.
«Земский! — Черные глаза, сильно седеющая — черный волос был изнизан белыми перьями, преисполненная утонченной злостью, нависала над провинившимся, тонкие синеватые никогда не знавшие помады губы выцеживали: — Если тебе хочется в уборную, то не надо рассказывать товарищам, как у тебя распирает кишечник…»
Класс не взрывался — класс начинал тихо сипеть задавленным хохотом.
«Я не об этом ему сказал!..»
«А ты должен сделать, как в детских садиках делают все послушные ребятишки, поднять руку и отпросится: разрешите в уборную, Татьяна Анатольевна…»
Гениальный прожигающий взгляд мегеры, гениальный пришепт. Где, в каких педагогических поэмах, Грымза нахваталась блатарских повадочек?..
Нина прибиралась в комнате, а Земский стоял в сторонке, скрестив руки на груди, и поминутно заговаривал со старухой:
— И как же вы? Так и не вышли замуж?
Старуха охотно
