— Уедем, — шепнул он товарищу.
— А вы кто такие? — спросил Салакина коренастый.
— Мы? Мясники, — неожиданно ответил Салакин и улыбнулся.
— Ну, — чего ты? — беспокойно, но негромко воскликнул Ванюшка.
Однако все четверо мужиков услыхали его восклицание и все, медленно поворотив головы, уставились на него любопытными глазами. Салакин рассматривал их спокойно, только плотно сжатые губы его вздрагивали, а Ванюшка опустил голову над столом и ждал, чувствуя, что не может дышать. Тяжёлое, как туча, молчание продолжалось недолго…
— То-то, гляжу я, — заговорил коренастый мужик, — передок-то дровней в крови…
— Чего? — дерзким голосом сказал Салакин.
— А я, — сказал старик, — не заметил крови, — разве кровь? Я на дровни взглянул, — всё чёрное, значит, мол, — угольщики! Налей мне, Иван Петрович…
Кабатчик налил стакан водки и медленно, как сытый кот, пошёл к двери. Мужик с птичьим носом подождал, когда он поравнялся с ним, и тоже вышел из кабака.
— Ну, — сказал Салакин, вставая со стула, — ну, Ваня, — надо ехать! Куда хозяин пошёл? Деньги-то…
— Сейчас придёт, — сказал коренастый мужик, отвернувшись от Салакина, и стал свёртывать папироску. Ванюшка тоже встал, но тотчас же снова опустился на стул, ноги у него стали дряблые, мягкие и не держали тела его. Он тупо взглянул в лицо товарища и, видя, что губы Салакина дрожат, тихо зарычал от тоски и страха.
Кабатчик вернулся один. Он так же медленно и спокойно, как вышел, возвратился за стойку и, облокотясь на неё, сказал старику:
— А опять теплеет…
— К тому время идёт, к теплу…
— Ну, мы едем! — громко сказал Салакин, подходя к стойке. — Получай.
— Погоди, — лениво, улыбаясь, сказал кабатчик.
— Нам некогда, — тише произнес Салакин, опуская глаза.
— Ну, погоди, — повторил кабатчик.
— Чего годить?
— А вот я за старостой послал…
Ванюшка быстро встал на ноги и снова сел.
— Мне староста ни к чему, — заявил Салакин, передёргивая плечами, и зачем-то надел шапку.
— А ему тебя надо, — лениво проговорил кабатчик, отодвигаясь от Салакина.
Старик и коренастый мужичок заинтересовались непонятным для них разговором и подвинулись к стойке.
— Хочет он тебя спросить, как это выходит — торгуешь ты мясом, а везёшь кульё из-под углей?
— А-а-а? — протянул старик, отходя от Салакина.
— Вот оно что! — воскликнул коренастый. — Лошадку угнали?
— Нет! — тонким голосом воскликнул Ванюшка. Салакин махнул рукой и, оборотившись к нему, сказал с кривой усмешкой:
— Приехали, — готово!
В дверь кабака с шумом, торопливо вошло ещё человек пять мужиков. Один из них, высокий, рыжий, держал в руках длинную палку. Ванюшка смотрел на них широко раскрытыми глазами, ему казалось, что все они, как пьяные, качаются на ногах и раскачивают кабак.
— Здорово, молодчики! — сказал мужик с палкой. — Нуте-ка, скажите-ка нам, вы кто такие? И отколе? Вот я, примерно, староста, — а вы?
Салакин взглянул на старосту и засмеялся смехом, похожим на лай собаки. А лицо у него побледнело.
— Ты смеяться? — сурово сказал один из мужиков и стал засучивать рукава.
— Погоди, Корней, — остановил его староста. — Всему своя очередь. Они и так… Вы, ребята, тово, — вы прямо, вчистую говорите — где лошадь взяли? Во!
Ванюшка тяжело и медленно, как подтаявший снег с крыши, съехал со стула на пол и, стоя на коленях, начал бормотать, заикаясь:
— Православные, — не я! Он! Мы лошадь не угнали, — мы угольщика убили… Он тут, — недалеко, — в снегу зарыт. Мы не угоняли лошадь, — мы ехали только, ей-богу! Это всё — не я! Она сама отстала, лошадь; она придёт! Мы не хотели убить, — он сам начал — кистенём! А мы в Борисово шли, — мы хотели приказчика ограбить, — поджечь сначала, — а лошадей мы не трогали! Это всё он меня, вот этот…
— Вали-и! — громко крикнул Салакин. Он сорвал с головы шапку и бросил её к ногам мужиков, стоявших пред ним молчаливой, плотной, тёмной стеной.
— Сыпь, Ванька, хорони!
Ванюшка замолчал, опустил голову на грудь, руки у него повисли вдоль тела.
Мужики долго смотрели на них угрюмо и молча. Наконец, один — тот, с птичьим носом и скрипучим голосом, — вздохнул и громко, с досадой сказал:
— Эки ведь злодеи, дураки, — а!
Легенда о Марко
В лесу над рекой жила фея.В реке она часто купалась;И раз, позабыв осторожность,В рыбацкие сети попалась. Её рыбаки испугались, Но был с ними юноша Марко: Схватил он красавицу фею И стал целовать её жарко.А фея, как гибкая ветка, —В могучих руках извивалась,Да в Марковы очи гляделаИ тихо над чем-то смеялась. Весь день она Марка ласкала; А как только ночь наступила, Пропала весёлая фея… У Марка душа загрустила…И дни ходит Марко и ночиВ лесу, над рекою Дунаем,Всё ищет, всё стонет: «Где фея?»А волны смеются: «Не знаем!» Но он закричал им: «Вы лжёте! Вы сами целуетесь с нею!» И бросился юноша глупый В Дунай, чтоб найти свою фею…Купается фея в Дунае,Как раньше, до Марка, купалась;А Марка — уж нету… Но всё жеОт Марка хоть песня осталась. А вы на земле проживёте, Как черви слепые живут: Ни сказок о вас не расскажут, Ни песен про вас не споют!
Человек
I
…В часы усталости духа, — когда память оживляет тени прошлого и от них на сердце веет холодом, когда мысль, как бесстрастное солнце осени, освещает грозный хаос настоящего и зловеще кружится над хаосом дня, бессильная подняться выше, лететь вперед, — в тяжелые часы усталости духа я вызываю пред собой величественный образ Человека.
Человек! Точно солнце рождается в груди моей, и в ярком свете его медленно шествует — вперед! и — выше! — трагически прекрасный Человек!
Я вижу его гордое чело и смелые, глубокие глаза, а в них — лучи бесстрашной Мысли, той величавой силы, которая в моменты утомленья — творит богов, в эпохи бодрости — их низвергает.
Затерянный среди пустынь вселенной, один на маленьком куске земли, несущемся с неуловимой быстротою куда-то в глубь безмерного пространства, терзаемый мучительным вопросом — «зачем он существует?» — он мужественно движется — вперед! и — выше! — по пути к победам над всеми тайнами земли и неба.
Идет он, орошая кровью сердца свой трудный, одинокий, гордый путь, и создает из этой жгучей крови — поэзии нетленные цветы; тоскливый крик души своей мятежной он в музыку искусно претворяет, из опыта — науки создает и, каждым шагом украшая жизнь, как солнце землю щедрыми лучами, — он движется все — выше! и — вперед! звездою путеводной для земли…
Вооруженный только силой Мысли, которая то молнии подобна, то холодно спокойна, точно меч, — идет свободный, гордый Человек далеко впереди людей и выше жизни, один — среди загадок бытия, один — среди толпы своих ошибок… и все они ложатся тяжким гнетом на сердце гордое его, и ранят сердце, и терзают мозг, и, возбуждая в нем горячий стыд за них, зовут его — их уничтожить.
Идет! В груди его ревут инстинкты; противно ноет голос самолюбья, как наглый нищий, требуя подачки; привязанностей цепкие волокна опутывают сердце, точно плющ, питаются его горячей кровью и громко требуют уступок силе их… Все чувства овладеть желают им; все жаждет власти над его душою.
А тучи разных мелочей житейских подобны грязи на его дороге и гнусным жабам на его пути.
И как планеты окружают солнце, — так Человека тесно окружают созданья его творческого духа: его — всегда голодная — Любовь; вдали, за ним, прихрамывает Дружба; пред ним идет усталая Надежда; вот Ненависть, охваченная Гневом, звенит оковами терпенья на руках, а Вера смотрит темными очами в его мятежное лицо и ждет его в свои спокойные объятья…
Он знает всех в своей печальной свите — уродливы, несовершенны, слабы созданья его творческого духа!
Одетые в лохмотья старых истин, отравленные ядом предрассудков, они враждебно идут сзади Мысли, не поспевая за ее полетом, как ворон за орлом не поспевает, и с нею спор о первенстве ведут, и редко с ней сливаются они в одно могучее и творческое пламя.
И тут же — вечный спутник Человека, немая и таинственная Смерть, всегда готовая поцеловать его в пылающее жаждой жизни сердце.
Он знает всех в своей бессмертной свите, и, наконец, еще одно он знает — Безумие…
Крылатое, могучее, как вихрь, оно следит за ним враждебным взором и окрыляет Мысль своею силой, стремясь вовлечь ее в свой дикий танец…
