— Золотой Лес! — прошептала она. — Он близко, близко… Ближе, чем этот дневной луч… Тысяча лонг… Стань легче легкого, Санти… Легче легкого… Замри — и я понесу тебя…
Руки Этайи обняли юношу, нет, не прикоснулись, обняли так, как ветер обнимает встречающего утро. И дымка заволокла его взор. А потом вспыхнул яркий свет, и увидел он синее-синее море. И понял, что летят они над Срединными Водами, так высоко, словно нес их дракон. Но не было дракона под ними — лишь воздух, упругий и твердый, как спина урра. И летели они дальше долго, пока не показались под ними берега Тианны, а выше — чудесные Горы Фэйр. К ним несла Санти Этайа. Несла, как несет ветер легчайший шар эриты.
Видел он внизу голубые заросли «поющего» тростника, видел оранжевые, алые, фиолетовые, пурпурные цвета Тианны. Видел и реки, обильные чистой водой. Но прекраснейшими из прекрасных были аордрео, Золотые Деревья. На краю плоскогорья опустились они, чтоб увидел внизу Санти Сиансур-Эроа, Лес Фейров.
И запела ему Этайа. Не как смертному человеку — как фэйру. Вечной была ее песня. Вечной, как Жизнь. И вновь родился от нее Санти. И нарекла его фэйра: Туон, Темный, ибо во тьме и сквозь тьму лежал его путь. А имя это было — тайным.
И вновь взлетели они над Чудесными Горами, и летели над морем Срединным, о котором говорят: нет голубее вод, чем воды Срединного моря. Когда же легла под ними Черная Твердь, опустились туда, где была их судьба. И узнал Санти боль фэйры, и заплакал в сердце своем.
Обняли его сияющие руки Этайи:
— Прогони боль — и она уйдет!
И так сильна была вера фэйры, что успокоился Санти, уронил черноволосую голову на хрупкое плечо и уснул, как спит на глади морской покинутый ветром корабль.
Так утешила его та, кому не было утешения. И смешались сны их в этот полуденный час, как смешались радужные волосы Этайи с темными кудрями юноши. Сама Судьба отступила от них, стала на страже: никому не позволено тревожить спящих. Только ветру, что сам сродни снам волшебным: никто не знает, откуда пришел он, куда уйдет. Но приход его — благо.
Так прошел день.
— Скажи мне, Тай, куда вы идете? И зачем? — спросил Санти. Он сидел на ковре недалеко от Этайи, полулежавшей на вытканных серебром подушках. Лицо фэйры было открыто, и свет играл на перламутровой коже.
— Ты спрашивал Биорка, — ответила фэйра.
— Да. Но он сказал только, что где-то на западе, за Черными Хребтами, есть что-то, ожидающее вашего действия. Но он не знает что. Я подумал: он слишком молод, чтобы знать. И спросил тебя.
Когда Санти говорил об отвлеченных вещах, ему становилось легче. Казалось, что огонь, сжигающий его внутри, притихает. Огонь этот вспыхнул совсем недавно, но даже новая власть Санти над чувствами оказалась бесполезна. Горела сама душа.
— Напрасно ты думаешь, что он молод, — промолвила Этайа. — Он мал ростом, но он — туор. Кстати, очень высокий туор. И Биорк много старше, чем ты. Но почему ты хочешь знать этот путь?
— Хотелось бы! — Санти немного смутился. — Это важная цель, да? Очень важная? Мне говорили, что фэйры никогда не покидают своей страны. Но ты… — Он посмотрел на Этайю, лицо ее утонуло в свете, подобном свету Таира восходящего, чудесном золотом пламени. Но любому свету Санти предпочел бы собственное лицо Этайи. — Никогда не покидают. Это так?
— Да, ортономо.
— Но ты — покинула.
— Я — покинула.
— Значит, цель ваша — сильнее обычая. Черные Горы — опасные горы. Я не воин. Но не буду обузой. Сердце мое говорит: я не буду обузой. Даже — вам. Я прав, Тай?
— Сверху, ортономо. Правдой, что лежит сверху. Есть и другая.
— Какая же?
— Это мне надо спросить у тебя, имеющий тайное имя. Но отвечу: да, мы не покидаем лесов нашей страны. Мир за Горами Фэйр закрыт для нас. Это не обычай. Мы не уходим потому, что не можем жить без своих братьев и сестер. Неужели ты не понял?
— Я… Я забыл.
— Фэйр, далеко ушедший от Золотого Леса, сойдет с ума. Или перестанет быть фэйром. И зачем? Мы и без телесных путешествий можем видеть всю Асту. Ты знаешь. А многие из нас — даже прошлую и будущую.
— Но ты — здесь! — воскликнул Санти.
— Да. Меня растили для этого. Но и мне тяжело. Я не сошла с ума, осталась фэйрой. Но никогда уже не буду той, что прежде.
Санти молчал. Он знал ее два дня. И не мог представить, что они разлучатся.
«А ведь я человек, — подумал он. — Что же чувствует фэйр».
— Мне очень плохо, — проговорила Этайа, почувствовав его мысли. — Но я выбрала сама.
— Я прав, — сказал Санти. — Ваша цель — очень важна.
Этайа встала, накинула вуаль и подошла к окну. Оттуда, стоя спиной к юноше, она сказала:
— Очень важно то, за чем идут воины. Но я пришла за другим.
Она повернулась. Золотистое пламя просвечивало сквозь шелковую вуаль:
— Я пришла за тобой…
«Нет! — должен был закричать Санти. — Зачем ты это сделала! Я не хочу быть ценой твоих страданий!» Огромное горе должен был испытать он. И огромную радость. Но не ощутил ничего. Будто его завернули в ватный кокон.
«Магия! — догадался он. — Она следит, чтоб мои чувства не взорвали мой ум». Юноша не вскочил. Не шевельнулся. Он был прав. Наполовину. Его удерживала собственная магия, та, что разбужена была песней фэйры. Санти еще плохо знал себя.
— …пришла за тобой, но мы пойдем с воинами, если ты пожелаешь. Хотя это не обязательно. Мы, фэйры, не вмешиваемся… стараемся не вмешиваться в дела людей.
— Времена меняются! — произнес кто-то внутри Санти.
— О да! Потому создан ты. Чтобы отвратить злое. Туор Биорк и аргенет Эак могут стать спутниками ради человеческой цели. Но ты — наш, Туон!
— Моя мать — фэйра? — спросил юноша.
— Нет. Но фэйры пели, когда твой отец зачинал тебя. Пели для тебя. Твоя душа — наша душа, Сантан, сын Тилона и Фламмы.
— А моя мать?.. Кто она? Она жива?
— Жива. Ты узнаешь, когда придет время. Узнаешь, не задавая вопросов. Но если ты пойдешь в Черные Горы, оно может и не прийти. Никогда. Ты — наш. Ты — волен. Прислушайся к своему сердцу — и сделай выбор.
Санти прислушался…
Этайа видела свет, исходивший от лица его. Душа ее, чистая, как свет звезд, душа фэйры, не знавшая пут, не знающая розни желаний, плакала от невозможности несбыточного.
— Жаль, что я не фэйр! — произнес наконец юноша. — Жаль!
Он поднял блестящие, зеленые, как море Урт перед бурей, отчаянные глаза:
— Фэйры — не люди… Люди — не фэйры… — Прислушался к тому, что сказал. А потом коснулся чуткой рукой певца кисти женщины: — Я люблю тебя, Тай!
Нассини возлежала на расшитых в три цвета пуховиках и глядела, как преломляется пламя Таира в драгоценных камнях плафона, оправленных в черное серебро. Камни были подобраны так, чтоб свет, идущий сквозь них, не смешивался, а оставался отдельными лучами красных, голубых и зеленых тонов.
