А: Замечательно. Ты уловила самую потаенную тенденцию эволюции этих образов. То, что сказала Маргарита, очень глубоко, поверьте.
У: Насчет параллели между чаянием и верой: мне кажется, что у старика как раз вера, а чаяние присуще больше Асанге. Потому что у старика такая незыблемость этой веры чувствуется, а у Асанги – ожидание и надежда. И старик явился Асанге для того, чтобы его чаяние переросло в веру. И восприми Асанга эту веру в полной мере в тот момент, остальных лет медитации не потребовалось бы.
В: Все-таки вера – это больше, чем чаяние.
А: Ни вера не больше чаяния, ни чаяние не больше веры. Просто в чаянии акцент ставится на радостное ожидание того, что должно произойти, а в вере – на незыблемое отсутствие сомнений и колебаний. Однако это два взаимопроникающих понятия, и в вере присутствует элемент чаяния грядущей радости, и в чаянии – элемент незыблемости веры. Чем меньше ее зыбкости, тем больше ее сила, про нее так и говорят: сила веры. А сомнения и колебания – это то, что ослабляет как веру, так и чаяние, так же как и отсутствие надежды уничтожает как чаяние, так и веру, без разницы.
Смотрите, что таким образом происходит. Майтрейя дает знаки реализации Асанге, являясь ему каждый раз в разных обликах. В четвертый раз он явился ему не как знак, а как непосредственное испытание, пройдя которое Асанга, наконец, с ним встречается. Действительно, в первый раз Асанга встречается с тем, что весьма проблематично. Во второй раз – с тем, что почти наверняка есть. В третий раз – с тем, что уже реально существует, и, глядя на это, мы понимаем, что нам надо взять на вооружение стратегию падающих капель воды для того, чтобы достичь желаемого. В притче нет ничего случайного, все символы подобраны очень точно. В частности, алмаз, ваджра – символизирует нерушимое состояние просветленного ума. Алмаз – глубоко почитаемый в буддизме камень, являющийся символом сокровенной сути буддистского вероучения, символом несокрушимости. Однако человек в каменоломне, который трет один камень о другой, все-таки боится разрушить алмаз, находящийся в самой сердцевине каменной глыбы. И для того, чтобы извлечь его невредимым, неповрежденным, он являет Асанге поистине несокрушимую, алмазную твердость, и терпение своего духа. Он понимает, что на извлечение алмаза уйдут долгие годы. Здесь показана работа с эмоциями, со страстями, раздирающими нас. Как хочется отшвырнуть все, что не получается, или получается не сразу, все бросить и так далее. В 80-х годах исследователи-зоопсихологи провели эксперимент. Они умудрились донести до сознания обезьян, что за игрушка кубик Рубика, и что нужно с ней делать, чтобы правильно его собрать. Принцип-то обезьяны поняли, а вот на то, чтобы сделать, интеллекта не хватало. И там были такие бури. Они этот кубик и об стенку бросали, и топтали, и истерики закатывали – так им не нравилось, что у них что-то не получается.
У: Как я их понимаю…
А: Да, их понять можно, а человека, который за год, может быть, миллиметр со своей глыбы сточил, понять труднее.
И вот, наконец, переход между вторым и третьим уровнями – он крайне важен для понимания сокровенной сути всех буддистских практик. Вода, которая точит камень – она это делает уже без цели. Ей ничего не нужно: она не одержима не только алчными, а вообще никакими целеполаганиями. Весь процесс совершенно естествен, воду не волнует глубина ямки, она просто капает – и все. Истинная медитация именно такой и должна быть – как этот третий уровень. Истинная медитация – это сознание, уподобленное падающей воде: беспристрастное, безмятежное, не привязанное ни к цели, ни к результату, просто пребывающее в самом себе.
Следующий отрывок из этой же книги дает представление о таком состоянии сознания.
Девять равенств
– Все равно искренне ставшему на Путь – воздерживаться от мирского или нет.
– Все равно осознавшему сущностную природу разума – проводить медитативную практику, или нет.
– Все равно освободившемуся от привязанности к мирским благам – продолжать аскетически строгий образ жизни или нет.
– Все равно познавшему Истину – пребывает он в затворничестве или странствует в миру.
– Все равно овладевшему всецело своей психикой – пользуется он мирскими благами или нет.
– Все равно наполненному неизменным состраданием ко всем чувствующим – практикуется он в уединение или трудится на благо других в миру.
– Все равно обретшему полное, несокрушимое доверие к Учителю – пребывает он рядом с ним или нет.
– Все равно усвоившему полностью полученные учения, что его ждет, – добрая участь или невзгоды.
– Все равно отринувшему мирскую жизнь и углубленному в практическое познание духовных истин – соблюдает он общепринятые нормы поведения или нет.
И вот результат третьей ступени: «Теперь уже ничего не волновало Асангу. Ни о чем он не думал и ничего не желал, он не желал даже найти Майтрейю или достичь нирваны; ничто не трогало его. Пустота была в нем, и вокруг тоже была пустота».
М: А если бы Асанга по прошествии двенадцати лет увидел не собаку, а того старика с сетью, у него была бы такая же реакция?
А: Не явился бы ему Майтрейя в том его состоянии в виде старика с сетью. Твой вопрос допускает мысль о том, что где-то продолжал оставаться этот старик.
М: А-а, в нем уже этого старика не было?
А: Как только Асанга отвернулся от старика, старик тут же дематериализовался, или, если угодно, – перестал быть Майтрейей.
У: Он был символом состояния его сознания?
А: Все 12 лет Майтрейя не просто находился вокруг него, а работал с сознанием Асанги. Майтрейя – если внимательно прочесть последние строки притчи – являлся Асанге в виде своей неявленности, неявляемости. Его неявляемость и была его явлением Асанге именно для того сознания, носителем которого Асанга на тот момент являлся. «А ведь я находился рядом с тобой с самого начала, как только ты сел лицезреть меня». Еще мгновение не прошло с того момента, как Асанга сел в пещере, и уединился на первые долгих три года, а Майтрейя уже был рядом. «И старик, вяжущий сеть… и человек в каменоломне, и капли воды… – все это был я». Но он, Майтрейя, был точно так же и неудачей тантрических упражнений Асанги. Это тоже был Майтрейя.
У: А было ли что-нибудь, кроме Майтрейи?
А: Конечно, ничего не было. Но Асанге хотелось его увидеть. Самое главное, чего Асанга не понимал до конца, – он даже при встрече с собакой этого не понял, даже когда Майтрейя ему явился, он этого так и не понял, и только разъяснения Майтреи открыли ему его ошибку…
У: …что это не есть нечто, отдельное от него.
А: …что работа над созерцанием Майтрейи должна заключаться не во внешнем усилии преодолеть какую-то завесу (чтобы его увидеть), пусть даже внутри себя, а в том изменении себя самого, которое сделает его, изменившегося Асангу, соответствующим, недуально резонирующим явлению Майтрейи непосредственно перед ним. Такова самая глубокая мысль этой притчи. «Узри Господа везде, во всех проявлениях», – говорят христиане. Правильно говорят, конечно. Но здесь эта мысль выражена по-восточному тонко и последовательно.
Все усилия Асанги были неправильными, он шел окольными путями, и для этого ему понадобилось долгих 12 лет. Он никак не желал менять именно себя, свое сознание. Он хотел изменить что-то в своем восприятии, сконцентрироваться, визуализировать, но не изменить свое сердце. В конце пути Майтрейя ему говорит: «Ты, Асанга, лишь сейчас снял эту завесу иллюзий, благодаря возникновению в тебе сострадания бодхисаттвы». Изменилось состояние, возникло сострадание бодхисаттвы – спала завеса иллюзий.
У: Скажи, пожалуйста, сострадание Асанги и сострадание Христа – это одно и то же, то есть тождественны ли они?
А: Не тождественны, разница все-таки есть – архитектоника культур разная, но, тем не менее, обратите внимание на следующее: в этой притче имеются некие тайные наставления, указания. Здесь очень кратко и емко выражены глобальные тайные доктрины буддизма Ваджраяны. Например, Асанга, после созерцания воды, падающей в ямку и последующей трехлетней медитации был уже практически просветленный, по мнению многих людей. поверхностно знакомых с буддизмом (хотя они и считают, что знают его глубоко). Там была и пустота, и невовлеченность, и отсутствие привязанностей. Однако для достижения просветления чего-то все-таки не хватало. Оказывается – не хватало страсти. Кто бы мог подумать! Ай, да буддизм, который якобы призывает к бесстрастию, и всему такому прочему – если верить тому же Шопенгауэру, видевшему в буддизме лишь стремление к угасанию, квиетизму и полному равнодушию. И православные до сих пор критикуют буддизм именно за равнодушное, наплевательское отношение ко всему и ко всем.
