Человек быстро вышел наружу. Раздалось несколько приглушенных команд, а затем дверная створка распахнулась. Сечен, теперь уже хан, и несколько Кашиков вошли в юрту и заняли позиции у стен. Сразу же после этого вошли Чанар и Баялун. Генерал все еще был одет в те же одежды, в которых несколько дней назад пошел в бой. Они были грязными, окровавленными и порванными. Баялун была в простой коричнево-желтой мантии. Рукава были длинными, скрывая путы на ее запястьях. По совету Коджи руки хадун были связаны, чтобы она не могла произносить заклинания. Священник не видел никакой необходимости затыкать ей рот кляпом. Оба заговорщика двигались медленно, неохотно. Они явно боялись этой аудиенции.
Охранники отвели их в центр юрты и грубо поставили на колени. Чанар опустил глаза в пол, но Баялун злобно посмотрела на своего пасынка.
Ямун поднялся со своего трона и медленно обошел их обоих. Наконец, он заговорил торжественным тоном. — Доказано, что вы виновны в предательстве своего кахана. Теперь я должен вынести свое окончательное решение. При этих словах Чанар поднял голову, показывая готовность встретить любую гибель, которую мог бы назвать Ямун.
— По закону, — продолжал Ямун, — вас следует отвести в пустыню и задушить. Это соответствовало бы древним обычаям нашего народа. Он сделал паузу и дал пленникам подумать о своей судьбе.
Тяжело вздохнув, кахан продолжил. — Я не буду этого делать. Ямун остановился у стола своего писца и жестом попросил его записать его слова. — Генерал Чанар, я не забыл сражений, в которых ты стоял на моей стороне, когда все были готовы бежать. Мой анда, однажды я поклялся, что прощу твои преступления, хотя бы их было девять раз по девять. Я сделал это. Генерал Чанар, я оставляю тебя в живых. Но ты больше не будешь командовать туменами Туйгана. Я изгоняю тебя с глаз долой и отдаю под твое командование минган разведчиков. Страдальческое выражение на лице генерала сказало всем, что он считает эту участь хуже смерти.
Ямун посмотрел на писца, который яростно писал. — Джагун воинов будет охранять Чанара. Если до моего сведения дойдут какие-либо доказательства дальнейшего предательства, Чанар будет предан смерти. Кахан повернулся к своему некогда верному другу. — Возможно, ты сможешь вернуться к командованию, но не думай снова перечить мне.
Кахан нахмурился и повернулся к своей мачехе. — Хадун Баялун, ты многое сделала и заслуживаешь мучительной, долгой смерти. Женщина напряглась. — Однако у меня нет гарантии, что смерть положит конец твоему заговору. Твои колдовские способности могут нанести удар из-за пределов могилы. По предложению моего анда, ты должна удалиться от мирской жизни и отказаться от своих притязаний на титул хадун. Твоя охрана распущена. Ты проведешь остаток своих дней в волшебных мертвых землях Кварабанда, где магия не действует. Хан Сечен — твой тюремщик. Ты возражаешь против этого, Мать?
Баялун побледнела. Приговор Ямуна был равносилен смерти. Однако Баялун знала, что любые протесты будут тщетны. — Нет, — прошептала она. — Я приветствую судьбу, которая убирает тебя с моих глаз.
— Тогда пусть все те, кто выступит против этих приказов, знают, что они выполняются по воле кахана — сказал Ямун. — Уберите их с моих глаз долой. Сечен, проследи, чтобы приказы выполнялись.
Когда их обоих вывели, Ямун зачерпнул себе полный ковш кумыса. Он стоял, глубоко дыша, позволяя выплеснуться своему гневу. — О чем ты хочешь спросить, Коджа? — внезапно спросил он, посмотрев на священника, все еще тихо сидящего в углу.
Коджа посмотрел на Ямуна со смущенным удивлением. Склонив голову, чтобы скрыть покрасневшее лицо, священник, наконец, заговорил. — Ямун, я не понимаю, почему ты оставил Чанара и Баялун в живых. Это похвально в глазах Просветленного, но это очень опасно, не так ли?
Ямун поставил свой ковш, и подпер подбородок рукой. — Я много думал об этом. Для Баялун потеря ее магии — ужасная судьба.
— А что насчет Чанара? — спросил Коджа, отставляя свою чашку в сторону.
— Чанар — мой анда, — печально ответил Ямун. — Я не могу этого изменить, поэтому я не могу убить его. Когда-то он любил меня. Он отвел взгляд от священника. Коджа сидел тихо, ожидая, когда Ямун продолжит.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— У него будет небольшая команда, где мой Кашик сможет легко наблюдать за ним. Чанар амбициозен, но не настолько умен. Именно Баялун была той, кто стоял за этими заговорами. Кахан снова взял свой чай и откинулся на спинку трона.
— Что ты теперь будешь делать, Хазарец? — наконец, спросил Ямун. — Ты останешься со мной или вернешься к себе домой, и будешь священником?
Коджа потер зудящую кожу головы. Щетина на его макушке стала достаточно длинной, чтобы вызывать раздражение. Он печально вздохнул. — Не называй меня Хазарцем. Я знаю, что я больше не такой. Скорее всего, я недолго пробуду священником. Я плохо служил Фуро. Я боюсь, что храм больше не примет меня. Он выдавил из себя задумчивую улыбку, думая о том, что потерял.
— Если ни твоя страна, ни твой бог не хотят тебя, анда, кому ты будешь служить? — спросил Ямун, хотя уже знал ответ.
Коджа сделал большой глоток чая. — Тебе, мой анда. Если ты позволишь мне остаться.
— Ты можешь стать Туйганом, — предложил кахан. Он отставил свою чашку в сторону и с нетерпением ждал ответа священника. — Посмотришь, как я побеждаю Шу Лунг. Напишешь свою историю, чтобы весь мир узнал о моем величии.
Коджа посмотрел на кахана. Невозможно было не заметить твердую, абсолютную уверенность в его глазах. Шу Лунг была огромна, ее армии многочисленны, но на этот раз священник не усомнился в словах Ямуна.
— Да, — ответил Коджа через некоторое время. — Мир, несомненно, узнает о твоем величии.
