Читаем без скачивания Cамарская вольница. Степан Разин - Владимир Буртовой

Говорили о беглых самарские стрельцы, говорили о них и в Саратове, ждали возвращения конных стрельцов. Но минула неделя, и пришла весть с другой стороны, для саратовцев не столь важная, но для самарских служивых отрадная: мимо Самары проплывали синбиряне по рыбному торговому делу до Камышина, они-то и известили, что приступ набеглого калмыцкого воинства самаряне дружно отбили. Но степные разбойники не вовсе ушли от города, потому как видят их из города верстах в трех и четырех по все дни. Похоже, ждут набеглые разбойники возвращения своих главных сил из дальнего похода на правобережье. Опасаются горожане и посадские, что так и все лето может пройти в полуосаде, тогда пропадут огороды, пасеки да и рыбные ловли по степным речушкам, отчего терпеть стрельцам и горожанам немалые убытки.

Еще сказывали синбиряне, будто самарский воевода Алфимов гонял своего нарочного на Москву просить тамошних стрельцов для отбития калмыков и башкирцев от города…

Минула еще неделя, и воротились конные стрельцы Лаговчина и, к великому удивлению горожан, вместо беглецов пригнали в Саратов изрядный табун коней. На расспросы воеводы и московского стрелецкого головы возвратившиеся стрельцы пояснили, что они луговой стороной прошли до самого Царицына, однако беглецов нигде не обнаружили. Зато ненароком наехали на табун донских бунтовщиков при малой охране. Охрану взяли в пищальный бой, отбили за Волгу, а коней угнали. Кони добрые, годные под седло для ратной службы.

Стрелецкий голова Лаговчин пожалел, что воровские заводчики не сыскались, но утешился, здраво рассудив: лишить триста казаков коней — дело выгодное…

— Пущай теперь пеши побегают, — высказал и воевода такие же мысли дьяку Савлукову. — Альбо за веслами на стругах посидят! Быть может, Гурий Ломакин колодников на воде где сыщет.

И вновь пошли тягучие, нескончаемые дни ожидания, пока не воротился с Понизовья саратовский сотник. Но известия, которые он привез, были темнее и ненастнее, чем осенние дождливые дни…

С рассказа Гурия Ломакина саратовские начальные люди и стрелецкие командиры уведомились, что ратный отряд астраханского полкового воеводы князя Львова, встретив донских казаков у Черного Яра, без сражения перешел к Степану Разину. Причем, как сказывали черноярские рыбаки, стрельцы весьма радовались объявившейся возможности пристать к донской вольнице, с развернутыми знаменами и с барабанным боем сошлись с бунтовщиками, целовались и обнимались с ними.

— Этого следовало ожидать, — негромко сказал Михаил Хомутов, который с другими сотниками и пятидесятниками был приглашен на встречу с Гурием Ломакиным. — Я был в Астрахани прошлым летом, видел ликование тамошних горожан, стрельцов и посадских по возвращении казаков. Не будут они города оборонять, не выйдут на стены с казаками биться.

При этих словах стрелецкий сотник Ломакин глянул на Хомутова с удивлением, а Лаговчин сурово, но смолчал, Гурий продолжил рассказ о понизовых делах:

— Князь Львов с немногими офицерами поспешил было укрыться за стенами Черноярской крепости, но тамошние пушкари встретили его пушечной тяжелой стрельбой, а стрельцы не открыли ворота.

— Вот, еще один начальник побит, а гарнизон перекинулся к злодейскому атаману, — с перекошенным от горечи лицом выговорил Лутохин и стиснул голову ладонями, будто назавтра его черед был встречать страшного атамана…

— Вошедши в Черноярскую крепость, атаман Стенька, — закончил свой рассказ сотник Ломакин, — созвал круг, и стрельцы по своему приговору самолично, а не атаман или его казаки, казнили неугодных им начальников за жестокости, и притеснения, и за задержку жалованья.

— Такие же вины и нам могут выказать стрельцы, — чуть слышно прошептал совсем упавший духом воевода Лутохин и глазами зашарил вокруг себя, будто намеревался подхватить шапку и бежать до самой Москвы, просить у великого государя защиты и спасения.

Михаил Хомутов почувствовал на себе взгляд, повернул голову — на него смотрел сотник Пастухов, в продолговатых глазах легкая усмешка: слабоват воевода на расплату, словно нашкодивший котенок, взятый суровой рукой хозяина за шиворот… Михаил дал взглядом понять, что согласен с ним, вспомнил о самарском воеводе — дожить бы до такого дня, когда и с Алфимова можно будет строгий спрос снять!

— А князь Львов? Что с ним стало? — спросил до крайности расстроенный стрелецкий голова Лаговчин: он с князем Семеном был хорошо знаком, и весьма давно уже. — Неужто не сумел уйти от воров?

Гурий Ломакин изобразил на лице крайнее удивление, отчего и все стрелецкие командиры насторожились.

— По странной прихоти атамана Разина князь Семен Иванович да еще один из иностранцев, который был у него при пушках, оставлены в живых и увезены к Астрахани, куда и поспешило донское войско после взятия Черноярской крепости… Вот таковы новости из-под Черной крепости… — Ломакин не договорил чего-то, опустил печальное лицо, словно бы желая скрыть от присутствующих то, что они могли прочесть по его покрасневшим от бессонницы глазам. Михаил Хомутов сердцем почувствовал это и смотрел на опущенную голову сотника, норовя поймать его взгляд.

— Под Астраханью, даст Бог, увязнет донской разбойник. Каменных стен с многими сотнями пушек ему пикой да саблей не сломить, — бодрясь, с надеждой в голосе на лучшее проговорил воевода Лутохин и торопливо перекрестился. Но сотник Ломакин, долго сдерживавший в себе страшную весть, как саблей, секанул по беззащитным головам присутствующих:

— Взята Астрахань Разиным! В одну ночь взята!!! Никто из стрелецких командиров, даже Михаил Хомутов, который подспудно в душе ждал таких вестей, не нашел в себе силы даже на восклицание, только дьяк Савлуков что-то прорычал получеловеческим-полузвериным рыком.

Первым опомнился голова казанских стрельцов Давыдов. Вскинувшись на длинные ноги, он надломленной жердью повис над столом, уставя на черного вестника широко раскрытые глаза. Маленькое круглое лицо с длинными усами дергалось нервным тиком.

— Как так взята? Ведь там более семи тысяч стрельцов, солдат. До полутысячи пушек… Мыслимо ли? Чародейство какое-то, да и только… Отказываюсь верить! — Он медленно, будто опасаясь рассыпаться, сел на лавку; через окно отчетливо видна часть частокола и стрельца с пищалью, который прохаживался медленно по стене.

— Кто известил тебя об этом, Гурий? — очнулся стрелецкий голова Василий Лаговчин. — Верны ли сведения?

Гурий Ломакин, не поднимая от стола глаз, потер жесткими пальцами виски, выговорил через силу, устав говорить безрадостное:

— Бежал из Астрахани священник, тайно посланный тамошним митрополитом Иосифом в Москву с вестями… Луговой стороной миновав воровские караулы у Царицына, объявился он у камышинского воеводы Ефима Панова. Ефим дал ему телегу и двух стрельцов понадежнее в провожатые до Москвы…

По рассказу священника выходило, что донские казаки подступили к Астрахани 19 июня 1670 года. Степан Разин переслал письмо к воеводе Ивану Семеновичу Прозоровскому с предложением сдать город без сражения, но его посланцы, в том числе якобы и приемный сын, были схвачены и жестоко казнены. Тогда казачий атаман поклялся, что воевода своей головой ответит за смерть переговорщиков.

Началась подготовка к штурму. Иван Прозоровский укрепился с лучшими полками иноземного строя, самолично ходил по стенам, уговаривая стрельцов и солдат быть верными присяге, а снизу, с улиц и площадей, в открытую неслись угрозы от горожан и посадских: «Пусть только все повернется, и мы начнем!»

Астраханцы вволю натерпелись от приказных людей, стрельцы более года не получали жалованья, обнищали и изголодались, все только и ждали часа возмездия.

И он наступил. В ночь с 21 на 22 июня разинцы начали штурм твердыни, одновременно вспыхнуло восстание горожан и стрельцов, которые, как говорил священник камышинскому воеводе, «дворян и сотников и боярских людей, и стреляющих в разинцев пушкарей начаша рубить на стенах прежде набеглых казаков». Воспользовавшись всеобщей свалкой, священник, получив благословение от митрополита Иосифа, в темноте покинул город и на ледке ушел в густой туман, на левый берег, где у митрополита в тайном месте был конный стан. Взяв двух лошадей, он направился в отчаянный путь, оглядываясь на клубы дыма, там и тут поднявшиеся над Астраханью, — горели дома наиболее ненавистных мздоимцев: приказных, стрелецких командиров, дворян и купцов. О судьбе самого князя Ивана Семеновича Прозоровского, его брата Михаила, а также митрополита Иосифа пока ничего верного сообщить священник не мог, но исходя из обещания донского атамана, их ждала суровая участь…

Василий Лаговчин, насупившись, долго молчал, обдумывая полученные безрадостные, если не сказать, приговорные вести, потом принял решение: