Тем не менее в 1944 году однажды вечером возле решетки сада остановились двое немецких офицеров. Нет-нет, они не несли с собой никаких угроз. Просто попросили разрешения осмотреть «дом великого художника». Бланш разрешила. Как выяснилось, офицеры приехали из Ларош-Гюийона, местечка, расположенного в нескольких километрах от Живерни, выше по течению реки, в котором фельдмаршал Роммель устроил свой командный пункт. Одного из них звали Фридрих Руге, он был адмирал, второго — Ганс Шпайдель, он был начальником штаба армии Роммеля.
Руге оставил об этом посещении воспоминания[257]: «Дом художника Моне стоит посреди восхитительного сада, утопающего в цветах. Следит за ними пожилая дама, падчерица живописца. Картины с изображением ирисов и нимфей производят очень сильное впечатление…»
Итак, розовый дом избежал участи быть ограбленным. Зная о методах некоторых высокопоставленных офицеров рейха, мечтавших задешево собрать собственные богатые коллекции, это можно считать редкой удачей. В доказательство своих слов приведем текст заметки, появившейся в газете «Спектатер» 27 апреля 1948 года: «Британскими властями обнаружено около 50 художественных полотен, украденных во Франции Риббентропом. Картины нашлись в замке Юлианика и в здании Министерства иностранных дел. Среди них — картины Мане, Курбе, Моне и других мастеров. В настоящее время они переданы под попечительство французской миссии в музее Гамбурга и в ближайшее время будут возвращены законным владельцам».
Но розовый дом все же пострадал — от английских снарядов, рвавшихся над отступавшей немецкой армией.
«Но и в этом случае ущерб оказался намного меньше возможного, — отмечает Жан Пьер Ошеде[258]. — В несколько картин попали осколки, рухнула теплица, разбились стекла витражей в большой мастерской и пострадал паркетный пол. Кроме того, по всему дому обнаружились многочисленные мелкие повреждения».
Утром 8 декабря 1947 года Голубой Ангел, любимая приемная дочь, спутница последних лет жизни мастера, не проснулась. Она находилась тогда в Ницце, и ее тело перенесли в семейную усыпальницу в Живерни, где Моне поджидал ее вот уже 20 лет…
Заботу о поддержании порядка в доме «папы Моне» пришлось взять на себя Жан Пьеру Ошеде, который к этому времени превратился в сухонького семидесятилетнего старичка. Тогда он смог наконец заняться своими мемуарами, которые вышли в двух томах в женевском издательстве «Пьер Кайе» за несколько месяцев до его смерти. Автор назвал их «Незнакомый Клод Моне». Жан Пьер Ошеде — вероятно, приходившийся Клоду родным сыном, на что сам он довольно прозрачно намекал, — скончался в Живерни, в своем «Синем доме», 27 мая 1961 года. Если читатель забыл, напомним ему, что родился он в 1877 году, в поезде, на всех парах мчавшемся к Биаррицу.
Жермена, супруга Альбера Салеру, оставалась последней из детей Алисы и Эрнеста Ошеде. Она родилась в замке Монжерон в 1873 году, а умерла 25 ноября 1968 года в Живерни, на небольшой вилле «Зяблики», расположенной на улице Клода Моне. Ее дочь Симона, родившаяся в 1903 году, вышла замуж за г-на Пиге и произвела на свет 12 детей, один из которых, Филипп, написал замечательную книгу о Моне — отчиме своей бабушки.
За два года до смерти Жермены ушел из жизни и Мишель Моне.
Когда-то Клемансо говорил о нем:
— С этими машинами он свернет себе шею!
Пророчество Клемансо сбылось.
В четверг 3 февраля 1966 года, возвращаясь из Живерни на своем роскошном автомобиле, Мишель врезался в грузовик. Спешил он в Сорель-Муссель, а в Живерни приезжал, чтобы поговорить с садовником Бленом и его женой, исполнявшей в имении обязанности сторожихи. Этим славным людям он полностью доверял. Заглянул он и на кладбище при церкви Святой Радегонды, постоял перед могилой отца, в которой теперь покоился и прах его любимой Габриэль, умершей двумя годами раньше. И вот он ехал по мосту в Верноне, по левой стороне… Впрочем, приведем лучше сообщение газеты «Демократ вернонне»[259]: «В нынешний четверг, в 15 часов 45 минут, автомобиль, сделанный „по особому заказу“ и принадлежащий Мишелю Моне, восьмидесятивосьмилетнему господину, не имеющему определенной профессии, съезжал с восточного конца моста Клемансо, намереваясь повернуть на бульвар Маршала Лек-лерка, в направлении к Руану, когда на него налетел грузовик, за рулем которого сидел Реймон Бруа, двадцатисемилетний житель Марей-Марли, работающий в фирме Лежандра, в Сартрувиле, двигавшийся по шоссе из Парижа в Руан.
После столкновения грузовик остановился у левого тротуара, тогда как машина г-на Моне продолжала движение. Она задела стоявшую на стоянке другую машину, после чего врезалась в парапет, ограждающий берег Сены.
Г-н Моне был извлечен из автомобиля в бессознательном состоянии бригадой пожарных и доставлен в больницу, где скончался в тот же вечер».
— Мы сделали все от нас зависящее, — рассказала Жизель Руа-Берри, работавшая в те годы анестезиологом в вер-нонской больнице. Но его грудная клетка была полностью раздавлена… Он даже не пришел в сознание…
Мишель встретил смерть в двух шагах от великолепного дома Пантиевра — того самого, который его отец, мечтавший уехать из Пуасси, хотел в 1883 году снять для семьи[260]. Похоронен Мишель Моне в семейной усыпальнице.
За год до кончины он передал в дар отделению социальной работы в Живерни пять миллионов франков (старых). В мае 1964 года он подарил музею Вернона картину «Закат солнца на скалах в Пурвиле». В этом же музее с 1925 года хранятся небольшой медальон, подаренный ему отцом, а также несколько картин с изображением нимфей. Так что туристам имеет прямой смысл сделать небольшой крюк и заехать в Вернон!
Мишель Моне умер, не оставив наследников. 4 марта 1964 года в Сорель-Мусселе он написал завещание, в котором говорится: «Законным распорядителем всей моей собственности назначаю парижский музей Мармоттана».
На самом деле музеем Мармоттана называют Академию изящных искусств[261]. Воображаем, какая суматоха началась вокруг Живерни, когда после смерти Мишеля был вскрыт пакет с его завещанием! Члены академии, судебные исполнители, нотариусы, жандармы, друзья, друзья друзей… Все хотели попасть сюда, все хотели увидеть происходящее в доме своими глазами! Набежала целая толпа! И никто из прибывших не обманулся в своих ожиданиях. Действительно, их ждало немало открытий. Около 120 картин! Из них 80 принадлежало кисти самого Моне, включая неоконченные, но не менее ценные. Остальные 40 составляли личную коллекцию старого мастера: Ренуар, Берта Моризо, Буден, Йонкинд, Синьяк, Кайбот, Сислей, Мане… Наследство оценили в 70 миллионов франков[262]. Нетрудно предположить, что на аукционах эта цифра выросла во много раз.
Академия срочно сделала ремонт в музее Мармоттана и подготовила залы для экспозиции коллекции из Живерни. Выставка прошла под названием «Моне и его друзья». Разумеется, вступая во владение наследством, академия тем самым брала на себя обязательство содержать розовый дом и окружающий его сад.
Вот тут-то и начались осложнения.
Весной 1973 года, с превеликим трудом раздобыв у хранителя музея Мармоттана Жака Карлю и постоянного секретаря Академии изящных искусств Эмманюэля Бондевиля разрешение на посещение розового дома, автор этой книги в указанный день и час стоял перед зеленой садовой решеткой.
Сторож и садовник Эжен Блен смерил меня взглядом инквизитора. Рядом с ним стояла огромных размеров собака — помесь немецкой и бельгийской овчарок, всем своим видом дававшая понять, что шутить она не намерена. Впоследствии я узнал, что эта псина, которую звали Ванда, совсем не такая злобная, как казалось. Пока же я протянул сквозь прутья решетки свой пропуск.
— Ну ладно уж, заходите…
Но в голосе и глазах сторожа я заметил не только подозрительность. Гораздо больше меня смутил мелькнувший в них… страх?
— Эй, вы! Только никаких фотографий!
— Мне очень жаль, месье, но в письмах, подписанных господами Карлю и Бондевилем, — вот они, у меня в кармане, — ни слова не говорится о том, что мне запрещено производить в помещении фотосъемку…
— Ну ладно…
Обходя комнаты — не скажу, что легким шагом, ибо по пятам за мной следовала Ванда, ежеминутно напоминая, что я здесь нежеланный гость, — я понял, почему визит в дом Моне был связан с такими сложностями.
Какое запустение! Какое уныние! Сад? В полном упадке. Я вспомнил, что у Моне работали семь садовников! Ясное дело, бедняга Эжен Блен и его немолодая жена Маргарита делали что могли, но они же были не чудотворцы!
— Что вы хотите, уважаемый, у меня же не десять рук…
Мастерская заставила меня содрогнуться. В углах какие-то пустые рамы, похожие на скелеты, какие-то драные, грязные холсты, словно скомканные саваны… На полу вода — недавно прошел дождь. Большой диван весь в пятнах, засыпанный каким-то мусором, чуть ли не птичьим пометом… Бедный Моне!
