Как раз в эту минуту Бэхитехвальд и стал проступать сквозь реальность Ниакроха.
Глава 14
Князь Мадарьяга оказался прав. Никакими словами невозможно передать, что чувствует наблюдатель, когда мир его теряет основательность. Нечто подобное испытывали те, кто пережил землетрясение либо извержение вулкана: полную свою ничтожность перед лицом разыгравшейся стихии, ощущение себя песчинкой, уносимой гремящим потоком, зыбкость и ненадежность того, что еще несколько мгновений тому казалось таким вечным и непоколебимым. Но при всех ужасах катастроф они конечны, и каждый питает надежду пережить эти страшные минуты.
Бэхитехвальд, поглощающий привычное пространство, такой надежды не оставлял.
Зелг, словно завороженный, смотрел, как сквозь истоптанную, перемешанную с травой, изрытую землю равнины прорастают, как сквозь бесплотное вещество, не являющееся преградой, какие-то серые голые скалы и уродливые черные деревья со скрюченными ветвями, лишенными листьев.
Нелепые дома таращились слепыми безумными окнами, и там, в глубине помещений, был кто-то враждебный, чуждый и непонятный.
Кривые улочки вели себя как раздраженные аспиды — по три, четыре раза оборачиваясь вокруг одного и того же района, чтобы затем внезапно окончиться каким-нибудь тупиком позади того места, где начинались.
Угнетали цвета. Зелг не мог бы назвать ни одного из них, хотя прежде немного по-ребячески гордился тем, что может поименовать около трехсот цветов и более тысячи оттенков. Бэхитехвальд игнорировал знакомые цвета, формы и материи. Здесь все находилось на грани существования: свет был, но его как бы не было; воздух был, но он затруднял видимость и движение, словно уже не воздух, а некое иное вещество, пропитанное грязью и влагой. За пять-шесть шагов ничего нельзя было толком рассмотреть, и именно там, на условной границе, которая отделяла от полной слепоты и беспомощности, то и дело мелькали неясные, размытые тени.
В этом мире не царила тишина, но и звуков в привычном понимании не было тоже. Что-то скрипело и стонало, кряхтело и тихонько выло; впрочем, Зелг теперь понимал, что безуспешно пытался объяснить ему бедный вампир. Конечно, то были не стоны и скрипы, а нечто совершенно иное, но как и цветам, так и звукам он не сумел дать имени. Он и вообразить не мог, что такое вообще возможно услышать при жизни.
Такангор потыкал пальцем в ближайшее псевдодерево, заинтересовавшись его странной пупырчатой корой, и его рука по локоть провалилась в сырую и вязкую массу, которая с чавканьем, всхлипами и стонами стала ее немедленно засасывать, поглощая. Только невероятная сила спасла минотавра, ибо хищное существо не собиралось отдавать желанную добычу.
Бэхитехвальд еще только-только начал проявляться в Кассарии и потому был слаб и бессилен. Но завывающие тени уже нетерпеливо толпились перед расположением королевских войск, тянулись к ним и тосковали, что еще не могут полакомиться столь необходимой им чужой жизнью. Это было так очевидно, что тиронгийская армия застыла на месте, объятая ужасом.
Холодная рука кошмара взяла за горло и молодого кассарийского некроманта. Ибо Зелг да Кассар плохо представлял себе, что ему делать с новым противником. Что касается армии Тиронги, то он с первых минут сражения понял, что его неумение, неловкость и отсутствие истинной силы не повлияют на исход. Он был здесь, скорее, для того, чтобы удовлетворить художественный вкус Такангора, которому — вынь да положь — был нужен кассарийский владыка на черном коне, в фамильных доспехах и со знаменем во главе войска.
Все летописцы и журналисты, военные корреспонденты и историки в один голос соглашаются с тем, что вкус не подвел генерала Топотана, и этот завершающий штрих придал армии Кассарии тот блеск и изысканность, коего так жаждут добиться многие владыки.
Что до самой битвы, то Зелг мог спокойно ее прощелкать, предоставив право разбираться с захватчиками тем, кто действительно в этом смыслил. И даже стройные костеланги скелетов и стремительный натиск детского истребительного батальона работали прежде всего на образ. Они очень помогли защитникам Кассарии, но вовсе не явились решающим фактором. Герцог совершенно четко понял, что и без восставших мертвецов Такангор бы наголову разгромил короля Юлейна и Ангуса да Галармона. Хотя бы по той причине, что действительно был более талантливым полководцем. В этом теперь не оставалось ни тени сомнений.
Однако, стоя лицом к лицу с наползающей тенью Бэхитехвальда, Зелг отдавал себе отчет и в том, что ни военный гений минотавра, ни патриотический настрой его подданных, ни полк «Великая Тякюсения», ни даже героическая хлебопекарная рота вкупе с хором пучеглазых бестий не принимаются сейчас в расчет. Это уже целиком и полностью его война. Это его враг, а он не знает, как воевать.
Настоящий враг тебя не покинет.
Станислав Ежи Лец
— Он все-таки нашел способ обойти Закон, — прогудел Думгар, вырастая за спиной своего повелителя. — У нас осталось не более часа времени. Потом здесь будет королевство теней.
Зелг обернулся.
На месте кассарийского замка постепенно проявлялся иной, порожденный мраком и ненавистью. Очертания его стен и башен были столь нелепы, что сделали бы честь самой извращенной и горькой фантазии. Клетки с повешенными существами свисали с расплывающихся зубцов, дикие тени — то ли местные вороны, то ли неупокоенные души тех, кто пал жертвой Генсена и его ненасытных подданных, — кружили в том, что здесь было небом. Это небо клубилось и кипело, в нем проскакивали молнии грязно-желтого и красно-бурого цвета (иначе Зелг не мог бы этого описать), и вместо грома над колеблющейся равниной проносился отчаянный протяжный вой.
— Ага теперь, ага теперь! — зло и весело сообщил Такангор, кроша в капусту то самое агрессивное псевдодерево. — Ну что, будешь чавкать? Будешь чавкать, я тебя спрашиваю?
— Быть не может! — воскликнул Мадарьяга. — Не может быть, глазам своим не верю! Ничто в Бэхитехвальде не может быть разрушено смертным из нашего мира. А когда он в таком половинчатом состоянии, когда он не проявился — и подавно. Его же еще тут как бы и нет.
— Ни бурдульки себе — нет! — рявкнул минотавр, добивая мерзкое порождение мрака.
Сырая плоть псевдодерева пузырилась грязной розоватой жидкостью, брызгала ею во все стороны и тихо стонала на одной ноте.
— Хвост зажевала, капость противная, — поведал Такангор, не обращая внимания на то, что князь таращится на него, как на сошедшего с небес Тотиса. — Я перед битвой кисточку напудрил, завил, расчесал, распушил, как маменька велели. Чтоб всем было приятно посмотреть, а мне не краснеть после, что неряхой в битву выкатился. Загляделся на эти кошмарики, слышу — уже чавкает. — И, снова обращаясь к поверженному врагу, пояснил: — Маменька за чавканье так по рогам дают, что сразу все имеешь. Иногда еще Моршанскую звезду показывают. Сгинь с глаз.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
