Читаем без скачивания Жизнь Матвея Кожемякина - Максим Горький

- Неграмотен, не может.

- Во-от! - одобрительно воскликнул Тиунов, приостанавливаясь. И, понизив голос, таинственно заговорил:

- Не туда, сударь, не в ту сторону направляем ум - не за серебро и злато держаться надобно бы, ой, нет, а вот - за грамоту бы, да! Серебра-злата надо мно-ого иметь, чтобы его не отняли и давало бы оно силу-власть; а ум-разум - не отнимешь, это входит в самую кость души!

"Будь-ка я знающ, как они, я бы им на всё ответил!" - вдруг вспыхнула у Кожемякина острая мысль и, точно туча, рассеялась в груди; быстро, как стрижи, замелькали воспоминания о недавних днях, возбуждая подавленную обиду на людей.

- Все нам судьи, - ворчал он, нахмурясь, - а мы и оправдаться не умеем...

- Колокола без языков, звоним, лишь когда снаружи треснут...

- Верно!

- Азбука! Не живём - крадёмся, каждый в свой уголок, где бы спрятаться от командующих людей. Но если сказано, что и в поле один человек не воин в яме-то какой же он боец?

- Нуте-ка, зайдёмте чайку попить! - решительно сказал Кожемякин, взяв кривого за локоть.

Ему казалось, что он вылезает на свет из тяжёлого облака, шубой одевавшего и тело и душу. Прислушиваясь к бунту внутри себя, он твёрдо взошёл по лестнице трактира и, пройдя через пёстрый зал на балкон, сел за стол, широко распахнув полы сюртука.

- Пожалуйте-ко!

- Расчудесно, - потирая тёмные руки, говорил Тиунов и, окинув глазом всех и всё вокруг, сел против Кожемякина. Матвей Савельев тоже оглянулся, посмотрел даже вниз через перила балкона и тихо, доверчиво спросил:

- А как вы думаете насчёт старца?

- О - очень злой барин, - ого! - ответил Тиунов, подняв вверх палец.

Острая усмешка обежала его раненое лицо и скрылась в красном шраме на месте правого глаза.

- Я с ним, - вполголоса продолжал он, мигая глазом, - раз пяток состязался, однова даже под руки свели меня вниз - разгорячился я! Очень вредный старичок...

- Вредный? - переспросил Кожемякин, с жутким, но приятным ощущением, точно ему занозу вынимали.

- Обязательно - вредный! - шептал Тиунов, и глаз его разгорался зелёным огнём. - Вы послушайте моё соображение, это не сразу выдумано, а сквозь очень большую скорбь прокалено в душе.

Навалившись грудью на стол, воткнув глаз в лицо собеседника, он тихонько, кипящими словами шептал:

- Кто мы есть? Народ, весьма примученный тяжёлою жизнью, ничем не вооружённый, голенький, сиротский, испуганный народ, азбучно говоря! Родства своего не помним, наследства никакого не ожидаем, живём вполне безнадёжно, день да ночь - сутки прочь, и все - авось, небось да как-нибудь - верно? Конечно - жизнь каторжная, скажем даже - анафемская жизнь! Но однакоже и лентяи ведь и лежебоки, а? Ведь этого у нас не отнимешь, не скроешь, так ли?

- Это - есть! - согласился Кожемякин.

- Есть? - радостно воскликнул кривой.

И тотчас внушительно и победно зашептал:

- Но - и другое есть: народ наш сообразительный, смекалистый, на свой салтык (лад, склад или образец - Ред.) - умный, - азбука!

- А старец? - спросил Матвей Савельев.

- Сейчас дойдём! Первее - народ. Какие у него мозги - вопрос? Мозги, сказать правду, - серые, мягкие, думают тяжко и новых путей не ищут: дед с сохой да со снохой, внук за ним тою же тропой! Силы - не мало, а разума нехватка, с разумом - не живут, считается, что он барское изделие, а от барина - какое добро? Жизнь обидная и нищая. С кем по душе поговорить? С бутылкой да вот - с Ипполитом Воеводиным, верно? Ну, прихожу я к нему: "Старче - жить не умею!" А он мне: "Это и не требуется, ты к смерти готовься! Здесь, на земле, всё равно как ни живи - помрёшь, главное - небо, небеса, царствие божиё!" Вот он откуда вред - видите? Али царствие божие для лентяев, а? Никогда! А он способствует разрождению бездельников, коим и без него у нас - числа нет! Что он говорит? Терпи, покорствуй, не противься злому, на земле не укрепляйся, ибо царствие божие не от мира сего, бог, дескать, не в силе, коя тебя ломит, а в правде, - что же это такое правда, между тем? Это и есть - сила, её и надобно найти да в руки взять, чтобы ею оборониться от всякого вреда в жизни! Бог именно в силе разума, а разум - правда, тут и заключена троица: разум, правда, а от них - вся сила богова!

У него потемнело лицо, а шрам на месте глаза стал красен, как уголь, и горячий его шёпот понизился до хрипа.

- Что сказал господь? Вот тебе земля, возделай её яко рай, в поте лица твоего! А когда Христос сказал: "царство моё не от сего мира", - он разумел римский и жидовский мир, а не землю, - нет! Тут надо так понимать - царство моё не от сего мира - жидовского и римского, - а от всего мира! Обязательно! Значит - царствие-то богово на земле, и - действуй, человече, бог тебе в помощь! А все эти утешительные слова только лени нашей потворствуют. Нет, будет уж! Никаких утешений, и чтобы одна правда! Пришёл человек - тоска! Работай. Силов нет! Прикопи. Не могу! Прощай. Очень коротко. Как в солдаты: лоб - затылок; боле ничего!

Это не понравилось Кожемякину, он отклонился от стола и пробормотал:

- Строгонько будто бы?

- Без всякого послабления!

Копчёное лицо Тиунова вздрогнуло, беззубый рот растянулся в усмешку, и глаз странно запрыгал.

- Я, сударь мой, проповедников этих не один десяток слышал, во всех концах землишки нашей! - продолжал он, повысив голос и кривя губы. - Я прямо скажу: народу, который весьма подкис в безнадёжности своей, проповеди эти прямой вред, они ему - как вино и даже много вредней! Людей надо учить сопротивлению, а не терпению без всякого смысла, надобно внушать им любовь к делу, к деянию!

"То же Марк Васильев говорил, - мысленно отметил Кожемякин, - значит есть в этом какая-то правда, ежели столь разные люди..."

Слушая, он смотрел через крышу пристани на спокойную гладь тихой реки; у того её берега, чётко отражаясь в сонной воде, стояли хороводы елей и берёз, далее они сходились в плотный синий лес, и, глядя на их отражения в реке, казалось, что все деревья выходят со дна её и незаметно, медленно подвигаются на край земли. Среди полян возвышались стога сена, около них не торопясь ходили мужики, в синем и красном, и метали сено на телеги. А на вершинах деревьев, отражённых водою, неподвижно повисла лодка, с носа её торчали два длинных удилища, и она напоминала огромного жука. Через реку поплыл тяжёлый чёрный паром, три чёрных монаха - двое у струны, один на руле - вели его, за ним широкими крыльями простёрлась по воде рябь, и отражения заколебались, ожив и точно выбегая на зелёный берег.

"Похерить хочет старца-то", - думал Кожемякин, удивляясь равнодушию, с которым он принимал дерзкие речи кривого, а тот как в барабан бил, горячо и быстро отчеканивая глуховатым голосом:

- Каждый человек должен найти своё пристрастие - без пристрастия какая жизнь? Возьмём, примерно, вас...

- Меня? - с испугом спросил Кожемякин.

- Не персонально вас, а вообще - купца... Сословие!

- Н-да?

- Какое это сословие?

- А что?

- Сила-с!

- Мм... А - в чём сила всё-таки?

- Во всём! - победно сказал Тиунов. - Дворянство-то где? Какие его дела ноне заметны? Одни судебно-уголовные! А впереди его законно встало ваше сословие. Купец ли не строит городов, а? Он и церкви, и больницы, богадельни ставит, новые пути кладёт и, можно сказать, всю землю вспорол, изрыл, обыскивает - где что полезно, - верно-с?

Кожемякин утвердительно кивнул головой, а Тиунов, сердито подняв брови, перекосил лицо и почти с озлоблением закричал:

- А до главнейшего не доходит! Ему что надо для полного верховодства? Грамота, наука! Ему бы не больницы, а школы возводить для обучения всех людей настоящему делу, чтобы всякий мог понимать, что есть Россия! Азбука-с! Кто, кроме купечества, народ поддержать может? Всем прочим человек нужен для грабежа, чтоб сорвать с него целковый, а купцу потребен работник, делец! Вот - воспитай деловой народ-то, чтобы он понимал сам себя и Россию! Возводи человека на высоту разума, чтобы он, оглядевшись, нашёл себе дело по сердцу, а не суй его клином куда попало, он хоша плох, да живой, это ему больно!

- Купец для многих вроде бранного слова, - заметил Кожемякин, вспомнив Галатскую.

- А почему? - взвился кривой. - Почему пренебрежение к силе? Это вот они всё воспитали, Ипполитушки-Иванушки! Блаженни кротции, с них очень просто рубаху снять! Нет, это баловство! Крохоборство пора прекратить. Все друг с друга рубахи рвут и даже со шкурой, однако - толку не видно от этого. Держим один другого за шиворот и толчёмся на одном месте, а питаемся не от плодов и сокровищ земли, а кровью ближнего, а кровь - дрянная, ибо отравлена водочкой-с, да-с! Нет, ты помоги человеку одеться достойно званию, вооружи его настояще, дай ему всё, и тогда - он те возместит с хорошим процентом! Разумный человек долги свои платит, это только дурак мечтает схватить бы сто рублей да убежать...

- Дельно говорите! - похвалил Кожемякин, заражаясь воодушевлением собеседника, а тот, хвастливо тыкая пальцем в свой коричневый лоб, сказал: