сжалилась надо мною, но, наконец, после долгого спора, уселась, как я желал. Только я никак не мог уговорить ее, чтоб она смотрела в другую сторону. Нет, ее жгучие глаза прямо были устремлены на меня. Стараясь скрыть свое смущение, я чинил карандаши, ломал их и снова чинил, натирал краски. Вдруг Лиза вскрикнула, вскочила со стула и залилась истерическим смехом; потом она, упала на диван и, помирая со смеху, принимала такие чудесные позы, что я, как держал в руках краски, так и остался неподвижен.
Вошла старушка и, слегка покраснев с досады, сказала: — Это уж из рук вон, Лиза!
— Бабушка… посмотрите… ха, ха, ха! — сказала внучка, указывая на меня.
Старушка, поглядев на меня, усмехнулась и покачала головой.
— Ну, есть тут чему смеяться? — сказала она. — Семен Никитич, вы себя краской мазнули.
И старушка указала мне на, щеку. Я начал стирать краску.
— Не троньте! — нежно закричала Лиза и с ужимками котенка стала ласкаться к бабушке, целовала ее и вела к двери, приговаривая:
— Бабушка, голубушка, я не буду шалить, простите, уйдите, право буду хорошо сидеть.
Я заметил, что старушка исполняла все, что хотела внучка. И теперь она вышла; мы опять остались одни.
— Дайте мне палитру и кисть, — умоляющим голосом сказала Лиза и, не дожидаясь, вырвала у меня из рук, что просила.
Я с восторгом глядел на нее, не понимая, что она хочет делать. Смеясь, она подошла к зеркалу и начала себе раскрашивать лицо с таким искусством, как будто от рождения только этим и занималась.
— Так хорошо!.. а?.. — поминутно спрашивала она, оборачивая ко мне лицо.
Раскрасив его, она распустила свою косу, которая чуть не доставала до полу, и, любуясь собой в зеркало, спросила: — Не правда ли, я похожа на дикую?
— Красавицу! — прибавил я невольно.
— Так я вам нравлюсь? — наивно спросила она. Я молчал.
— Ах! — вскликнула она и, нежно посмотрев на меня, подошла ко мне и сказала: — Позвольте мне вам раскрасить лицо: будемте дикими! Вы первый начали! — прибавила она с усмешкой.
Я вытянул лицо. Она проворно взъерошила мне волосы, взяла палитру и кисть и, передразнивая меня, начала разрисовывать мои щеки. Потом Лиза села на стул, а мне приказала стать на колени. Я повиновался и жадно смотрел на нее: она была так близко ко мне, я даже чувствовал ее дыхание! Она вертела своими руками мою голову, любуясь своей работой. Мы так углубились в наше занятие, что не заметили прихода старушки, которая, всплеснув руками, с ужасом вскрикнула:
— Что это?
Лиза отскочила от меня и, смеясь, сказала:
— Бабушка, меня Семен Никитич учит рисовать.
Должно быть, я был очень смешон, потому что добрая старушка от Души смеялась, глядя на меня. Лиза пошла смывать краски, я тоже, и, заглянув мимоходом в зеркало, сам рассмеялся: Лиза нарисовала на моем лице множество разноцветных котят. Смывши краски, мы опять уселись за работу. Старушка села тут же. И я успел набросать абрис лица ее внучки.
— Хотите учиться рисовать? — спросил я Лизу.
— Нет!
— Отчего?
— Оттого, что я не люблю ничему учиться.
— Что же вы любите?
— Бегать! ах, побежимте… кто кого догонит?
И Лиза вскочила со стула.
— Я устала, довольно, — сказала она и, лукаво указывая мне головой на сад, убежала.
(При доме, как часто в Москве, был довольно большой сад. Все это происходило весной.)
Я наскоро убрал свои краски и кинулся в сад. Увидав меня, Лиза побежала в другую сторону, поддразнивая меня и крича:
— Догоните, догоните!
Мы бегали долго; я измучился; несколько раз я уже ловил ее, но она какою-нибудь хитростью ускользала из моих рук. Я разгорячился и, догнав ее, схватил за талию. Она стала защищаться и…
Сам не знаю как, я крепко обнял ее — и страшно испугался. Лиза побледнела; она дико глядела на меня и, с негодованием вырвавшись из моих рук, тихо и гордо пошла к дому, как тридцатилетняя женщина. Долго я стоял на одном месте, не решаясь итти в дом: так испугал меня взгляд Лизы. Мы увиделись за столом. Лиза была молчалива. Заметив перемену в своей внучке, старушка сказала:
— Вот, Лиза, если бы ты всегда была такая.
— Вам нравится? — спросила Лиза, и мне показалось, что вопрос больше относился ко мне.
В несколько дней портрет был кончен; сходство было поразительно, хоть я не был им доволен.
— Теперь я могу быть веселой? — спросила меня Лиза, пожимая мне руку за портрет.
— Разве я вам мешал?
— Да… вам, кажется, не нравилось, что я все смеюсь.
Лиза сделалась весела по-прежнему. Целые дни проводил я с ней, бросил занятия и жил только любовью, сам не смея сознать ее в себе. Лиза сердилась на меня, если я не приходил к ним; но на мой вопрос: „разве вам скучно без меня?“ она обыкновенно отвечала:
— Я думаю с кем же мне бегать? — не с бабушкой же.
Прошло лето. Старушка начала собираться в свою деревню. Я чуть не сошел с ума при одной мысли, что нужно расстаться с Лизой. Она заметила мою грусть и требовала, чтоб я сказал ей причину. Я молчал, слезы душили меня.
— Я знаю, знаю! — сказала Лиза. — Вам скучно, что я уеду в деревню?.. вы… вы влюблены в меня, — строгим голосом прибавила она.
Я вздрогнул и, закрыв лицо руками, прошептал:
— Да, я вас люблю!
Лиза молчала. Я открыл лицо, с жаром поцеловал ее руку и спросил:
— Вы позволите мне любить вас?
Лиза вспыхнула и, отбегая прочь, сказала;
— Я никому не запрещаю любить меня.
На другой день старушка предложила мне ехать с ними в деревню. Чтоб скрыть свою радость, которая так и порывалась наружу, я говорил, что мне некогда.
— Вы не хотите ехать с нами в деревню? — строго спросила Лиза, когда мы остались одни.
— Я боюсь.
— Чего?
— Вас.
— Разве я кусаюсь?
— Хуже! вы так хороши… вы будете смеяться надо мной.
— Если вам что не понравится, скажите — я не буду этого делать.
— Так вам жаль меня? — в восторге спросил я.
— Разве вы несчастны? — с удивлением спросила она.
— О, я очень… Я люблю вас; а вы?
— Что же я такое делаю? разве я вам запрещаю… ну, продолжайте меня любить; может быть, я вас и полюб…
Я не дал ей договорить, кинулся перед ней на колени и, рыдая от восторга, целовал ей руки. Она не защищалась и с любопытством глядела на мой безумный восторг.
Мы приехали в деревню. Я заметил, что старушка смотрела на меня, как
