Читаем без скачивания Темная половина - Стивен Кинг

Да, было бы очень здорово посмотреть, как что-то вроде этого происходит с Джорджем Старком.

Он сдавил рулевое колесо так, что левая рука отозвалась болью — словно застонала, и стон этот отдался где-то глубоко у него в костях и мышцах.

Он расслабился — по крайней мере постарался, — и, нащупав в нагрудном кармане «Перкодан», всухую проглотил одну таблетку.

Он начал думать о переезде школьной зоны в Визи. Том самом, где был перекресток с четырьмя стоп-знаками.

И еще он начал думать о том, что сказал ему Рауль Де-Лессепс. Психопомы — так их назвал Рауль.

Посланники живых мертвецов.

XXI. Старк пасет добычу

Ему было совсем не трудно рассчитать все, что он хотел сделать и как он хотел это сделать, хоть он и ни разу в своей жизни не посетил Ладлоу.

Старк бывал здесь достаточно часто в своих снах.

На украденной развалюхе «хонде» он съехал с дороги на лужайку, за полторы мили от дома Бюмонтов. Тэд уже уехал в университет, и это — неплохо. Иногда невозможно было определить, что Тэд делает или о чем думает, хотя он почти всегда мог уловить дух его эмоций, если напрягался.

Когда почему-либо оказывалось нелегко связаться с Тэдом, он просто брал в руку один из бероловских карандашей, которые купил в лавке на Хьюстон-стрит.

Это помогало.

Сегодня все будет просто. Просто, поскольку, чтобы там Тэд ни наплел своим сторожевым псам, он отправился в университет по одной-единственной причине: потому что он преступил последнюю черту и рассчитывал, что Старк постарается с ним связаться. Именно это Старк и собирался сделать. Безусловно.

Только он не собирался делать это так, как рассчитывал Тэд.

И, уж конечно, не из того места, откуда Тэд ожидал. Был уже почти полдень. На лужайке расположилось несколько отдыхающих, приехавших на пикник, но они либо сидели за столами, стоящими прямо на траве, либо болтались возле небольших каменных валунов у реки. Никто из них даже не взглянул на Старка, когда он вылез из тачки и пошел прочь. Это получилось удачно, потому что, увидев, его наверняка бы запомнили.

Запомнили — да.

А вот сумели бы описать — вряд ли.

Выйдя на шоссе и пешком направляясь к дому Бюмонта, Старк здорово походил на Человека-невидимку из романа Герберта Уэллса. Широкий бинт скрывал его лоб от волос до самых бровей. Другой бинт закрывал нижнюю челюсть и подбородок. На голову была глубоко надвинута бейсбольная кепка «Нью-йоркские янки». Вдобавок к этому — темные очки, стеганая куртка и черные перчатки.

Бинты были пропитаны желтой клейкой субстанцией, сочащейся из-под марли, как липкие слезы. Желтая влага струилась из-под черных очков «Фостер Грант». Время от времени он вытирал ее со щек своими перчатками, из тонкого кожзаменителя, отчего пальцы перчаток затвердели. Большая часть кожи под бинтами слезла. То, что осталось, уже не было человеческой плотью: вместо нее образовалась какая-то темная пористая масса почти постоянно мокнущая. Все это походило на гной, но еще имело и какой-то неприятный запах — смеси крепкого кофе и индийских чернил.

Он шел, немного наклонив вперед голову. Сидящие в проезжавших навстречу машинах видели мужчину в спортивной кепке, наклонившего голову от яркого света и засунувшего руки в карманы. Тень от козырька скрывала почти все лицо, но, даже взгляни они попристальней, увидели бы только бинты. Водители и пассажиры машин, которые ехали на север и обгоняли его, разумеется, вообще ничего не видели, кроме его спины.

Ближе к двум городам-близнецам, Бэнгору и Брюэру, эта прогулка оказалась бы потруднее. Там пришлось бы столкнуться с городскими окраинами и жилыми домами. Та часть Ладлоу, где жили Бюмонты, была достаточно недалеко за городом, чтобы считаться сельской местностью, — не совсем деревня, но уже явно и не часть какого-то из двух больших городов. Дома стояли на больших участках, которые можно было даже назвать полями. Их разделяли не изгороди — эти символы частных владений в пригородах, — а узкие полоски деревьев, а иногда и неровные каменные стены. Тут и там на горизонте зловеще маячили тарелки спутниковых антенн, как заблаговременно установленные форпосты какого-то инопланетного вторжения.

Старк шел прямо по дороге, пока не оказался у дома Кларков. Следующим был дом Тэда. Он срезал дальний угол переднего двора Кларка, где было больше сена, чем травы, и быстрым взглядом окинул дом. Тенты над окнами были опущены — от жары, а ворота гаража заперты. Дом Кларка выглядел не просто безлюдным: в сегодняшнее утро тут явно присутствовал унылый дух долгого запустения. За стеклянной дверью не валялись пачки газет, но тем не менее Старк решил, что семья Кларка уехала в ранний летний отпуск и что для него это очень кстати.

Он вошел в полосу деревьев, отделяющих одно частное владение от другого, перешагнув через остаток крошащейся каменной стены и опустился на одно колено. Первый раз он смотрел прямо на дом своего упрямого близнеца. У въезда к дому была припаркована полицейская машина, а двое легавых стояли неподалеку от нее, в тени дерева, курили и болтали. Неплохо.

Теперь у него есть все, что ему нужно. Остальное — уже пироги и ягоды. Тем не менее он задержался еще на секунду. Он никогда не считал себя ни человеком с большим воображением — по крайней мере за пределами страниц тех книг, которые были созданы при его живейшем участии, — ни эмоциональной личностью, и потому был несколько удивлен, ощутив сильный приступ обиды и ярости, вдруг комом подступившей к горлу.

Какое право имел этот сукин сын отказать ему? Какое, черт бы его побрал, право, а? Потому что он первый стал реальным? От того, что Старк просто не знал, как, почему и когда он сам стал живым? Но это же чушь. Первенство тут ровным счетом ничего не значило для Джорджа Старка. Он не считал своим долгом лечь и умереть без единого возражения и вздоха протеста, как, кажется, он должен был поступить, если послушать Тэда Бюмонта. У него есть долг перед самим собой — просто выжить. Но это еще не все.

Он обязан был подумать и о своих верных поклонниках, разве не так?

Взглянуть хотя бы на этот дом. Просто взглянуть. Многокомнатная махина в колониальном стиле Новой Англии, которому, быть может, не хватает лишь одного крыла, чтобы считаться особняком. Большая лужайка, где хлопотливо вертятся оросители, чтобы она ровно зеленела. Деревянный забор вдоль одной стороны черного асфальтированного въезда — к такого сорта забору, по мнению Старка, подходило слово «живописный». Оранжерея между домом и гаражом — подумать только, оранжерея! Внутри дом был красиво обставлен (или это называют — «со вкусом»?) в колониальном стиле, соответствующем внешнему виду, — длинный дубовый стол в столовой, красивые высокие шкафы в комнатах наверху и стулья, приятные глазу, но не претенциозные — они не только вызывают восхищение, но и на них можно усесться без опаски. Стены без обоев — покрытые краской, а потом расписанные.

Старк видел все это во снах, о которых Бюмонт даже и не подозревал, когда писал в качестве Джорджа Старка.

Неожиданно ему захотелось спалить дотла весь этот очаровательный белый домик. Чиркнуть спичкой — или, может быть, включить паяльник, лежащий в кармане его спортивной куртки, — и сжечь его весь до самого основания. Но… не раньше, чем он побывает внутри. Не раньше, чем он расколошматит всю мебель, насрет на ковре в гостиной и размажет дерьмо по аккуратно расписанным стенам. Не раньше, чем он возьмет топор и превратит эти ах-какие-расчудесные шкафы в груду щепок.

Какие права были у Бюмонта на детей? На красивую женщину? Какое право вообще было у Бюмонта жить при свете и быть счастливым, в то время как его темный брат — который сделал его богатым и знаменитым и без которого он прозябал бы в нищете и безвестности — подыхал в темноте, как больной дворовой пес в канаве?

Конечно же, никакого. Ни малейшего. Просто Бюмонт всегда верил в это право и, несмотря ни на что, продолжал верить до сих пор. Но эта вера, а вовсе не Джордж Старк из Оксфорда, штат Миссисипи, была вымыслом.

— Пришло время преподать тебе первый урок, дружочек, — пробормотал Старк, стоя среди деревьев. Он нащупал скрепки, удерживающие бинт на его лбу, снял их и засунул до поры до времени в карман. Потом принялся разматывать бинт, и чем ближе было к его странной плоти, тем влажнее становились марлевые полоски. — Причем такой, который ты никогда не забудешь. Это уж я тебе, мать твою, обещаю.

Это было простым повтором камуфляжа с белой тросточкой, с которой он кинулся на легавых в Нью-Йорке, но Старка это вполне устраивало; он твердо знал — если уж ты отыскал хороший прием, то из него нужно выжать все, что можно. С этим легашами не будет никаких трудностей, если только он совсем уже не развинтился; на дежурстве они больше недели, и с каждым днем в них крепнет уверенность в том, что, когда тот психованный малый рассказывал, как он соберет вещички и уберется домой, он говорил правду. Единственной темной картой была Лиз — если она случайно выглянет в окно, когда он будет разбираться с этими свиньями, это может усложнить дело. Но сейчас почти полдень, и она вместе с близнецами или дремлет, или вот-вот задремлет. Словом, как бы там ни обернулось, он рассчитывал, что все пройдет гладко.