и живописными подробностями, что поистине гости все
от мала до велика слушали с величайшим интересом
и вниманием мастерской рассказ хозяина, по-види
мому, страстного степного охотника.
После кофе гости, большею частью все интимные
(как всегда у Петра Никифоровича было), зная, что
старик хозяин и его молоденькие дочки должны до вы
езда в гости: он выспаться богатырски, а они заняться
серьезно т у а л е т о м , — поразъехались. Мы с Синицыным
также улетучились, и мигом его лихая пара рыжих
казанок умчала нас в плетеных санках в конногвар
дейские казармы, где в квартире Афанасия Ивановича
нас встретил товарищ его, однокашник по школе, пра
порщик лейб-гвардии Драгунского, расположенного
в Новгородской губернии, полка Николай Дмитриевич
Юрьев, двоюродный брат и закадычный друг Лермонто
ва, превосходный малый, почти постоянно проживав
ший в Петербурге, а не в месте расположения своего
полка, на скучной стоянке в Новгородских военных
поселениях. Приезжая в столицу, Николай Дмитриевич
обыкновенно нигде не останавливался, как у своего
кузена и друга Майошки, который, хотя и служил в цар
скосельских лейб-гусарах, но почти никогда не был
в Царском, а пребывал постоянно у бабушки Елизаве
ты Алексеевны.
— А что же Майошка? — спросил Синицын Юрье
ва, познакомив нас взаимно, после чего Юрьев от
вечал:
— Да что, брат Синицын, Майошка в отчаянии,
что не мог сопутствовать мне к тебе: бабушка не отпу
скает его от себя ни на один час, потому что на днях
он должен ехать на Кавказ за лаврами, как он выра
жается.
— Экая жалость, что Майошка и з м е н н и ч а е т , —
сказал С и н и ц ы н . — А как бы хотелось напоследках от
него самого услышать рассказ о том, как над ним вся
эта беда стряслась.
— Н у , — заметил Ю р ь е в , — ты, брат Синицын, вид
но, все еще не узнал вполне нашего Майошку: ведь он
очень неподатлив на рассказы о своей особе, да и осо
бенно при новом лице. <...>
219
— А теперь, Ю р ь е в , — приставал С и н и ц ы н , — идем
к цели: расскажи нам всю суть происшествия со сти
хами, которые были причиною, что наш Майошка из
лейб-гусаров так неожиданно попал в нижегородские
драгуны тем же чином, то есть из попов в дьяконы,
как говорится.
— К твоим у с л у г а м , — отозвался Юрьев, закуривая
трубку на длинном чубуке, поданном ему казачком
Синицына, который сам, однако, никогда ничего не
курил, но для гостей держал всегда табак и чубуки
в отличном порядке, соблюдаемом этим четыр
надцатилетним постреленком, прозванным «чубукши-
паша».
— Дело было т а к , — продолжал Юрьев, затянув
шись и обдав нас густым облаком ароматного д ы м а . —
Как только Пушкин умер, Лермонтов, как и я, как я
думаю, все мы, люди земли не немецкой, приверженец
и обожатель поэзии Пушкина, имел случай, незадолго
до этой роковой катастрофы, познакомиться лично
с Александром Сергеевичем 9 и написал известное
теперь почти всей России стихотворение на смерть
Пушкина, стихотворение, наделавшее столько шума
и, несмотря на то что нигде не напечатанное, поставив
шее вдруг нашего школьного поэта почти в уровень
с тем, кого он в своих великолепных стихах оплакивал.
Нам говорили, что Василий Андреевич Жуковский
относился об этих стихах с особенным удовольствием
и признал в них не только зачатки, но все проявление
могучего таланта, а прелесть и музыкальность верси
фикации признаны были знатоками явлением заме
чательным, из ряду вон. Князь Владимир Федорович
Одоевский сказал в разговоре с бабушкой, где-то
в реюньоне *, что многие выражают только сожаление
о том, зачем энергия мысли в этом стихотворении
не довольно выдержана, чрез что заметна та резкость
суждений, какая слишком рельефирует самый возраст
автора. Говорят (правда ли, нет ли, не знаю), это не что
иное, как придворное повторение мнения самого импе
ратора, прочитавшего стихи со вниманием и сказавшего
будто бы: «Этот, чего доброго, заменит России Пуш
кина!» На днях, еще до катастрофы за прибавочные
* в обществе (от фр.réunion).
220
стихи 10, наш Шлиппенбах * был у бабушки и расска
зывал ей, что его высочество великий князь Михаил
Павлович отозвался в разговоре с ним о Лермонтове
так: «Ce poète en herbe va donner de beaux fruits» **.
A потом, смеясь, прибавил: «Упеку ж его на гауптвахту,
ежели он взводу вздумает в стихах командовать, чего
доброго!» В большом свете вообще выражалось сожале
ние только о том, что автор стихов слишком будто бы
резко отозвался о Дантесе, выставив его не чем иным, как
искателем приключений и почти chevalier d'industrie ***.
За этого Дантеса весь наш бомонд, особенно же
юбки. Командир лейб-гусаров X<омутов> за большим
званым ужином сказал, что, не сиди Дантес на гаупт
вахте и не будь он вперед назначен к высылке за гра
ницу с фельдъегерем, кончилось бы тем, что как Пуш
кин вызвал его, так он вызвал бы Лермонтова за эти
«ругательные стихи». А по правде, что в них ругатель
ного этому французишке, который срамил собою и гвар
дию, и первый гвардейский кавалерийский полк 11, в ко
тором числился?
— Правду с к а з а т ь , — заметил С и н и ц ы н , — я насмо
трелся на этого Дантесишку во время военного суда.
Страшная французская бульварная сволочь с смазли
вой только рожицей и с бойким говором. На первый раз
он не знал, какой результат будет иметь суд над ним,
думал, что его, без церемонии, расстреляют и в тайном
каземате засекут казацкими нагайками. Дрянь! Расте
рялся, бледнел, дрожал. А как проведал чрез своих
друзей, в чем вся суть-то, о! тогда поднялся на дыбы,
захорохорился, черт был ему не брат, и осмелился даже
сказать, что таких версификаторов, каким был Пушкин,
в его Париже десятки. Ведь вы, господа, все меня
знаете за человека миролюбивого, недаром великий
князь с первого раза окрестил меня «кормилицей Лу
керьей»; но, ей-богу, будь этот французишка не подсу
димый, а на с в о б о д е , — я так и дал бы ему плюху за
его нахальство и за его презрение к нашему хлебу-соли.
— Ну, вот же в и д и ш ь , — подхватил с живостью
Ю р ь е в , — уж на что ты, Синицын, кроток и добр, а и ты
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
