Герцог заставил сосать свой член Зельмир, Дюрсе – Коломб, а Епископ – Адониса. Этот последний написал в рот Дюрсе по cat просьбе.
Потом все перешли в зал ассамблеи, где прекрасная Дюкло, которую перед началом рассказа попрекали показать ее роскошный зад, продемонстрировала его ассамблее и продолжила свое повествование:
«Я хочу рассказать вам, господа, – сказала эта красивая девица, – еще об одной черте моего характера, которая появилась в тех событиях, о которых сегодня пойдет речь. Мать моей Люсиль оказалась в чудовищной нищете. Очаровательная Люсиль, не получавшая о ней известий с момента своего побега из дома, узнали о ее бедственном положении совершенно случайно. Через своих знакомых я получила сведения, что один клиент ищет молоденькую девочку для похищения – в духе той истории, о которой меня просил Маркиз де Мезанж, – чтобы о ней потом не было ни слуху, ни духу. Так вот, одна сводня, когда я лежала в постели, сообщила мне, что подобрала подходящую девочку пятнадцати лет, девственницу, изумительно красивую и как две капли воды похожую на мадемуазель Люсиль; девочка живет в такой нищете, что ее надо несколько дней приводить в порядок, прежде чем продать. Потом она описала старую женщину, у которой нашли девочку, и состояние немыслимой бедности, в которой та находится.
По этому описанию и некоторым деталям внешности и возраста, а также по всему, что касалось описания девочки, Люси ль поняла, что это были ее мать и сестра. Она вспомнила, что в момент ее побега из дома, сестра была малышкой. Люсиль попросила у меня разрешения пойти выяснить, точно ли это ее родные. Но мой дьявольский ум подсказал мне одну идею; мысль так разожгла меня, что я велела сводне выйти из комнаты и, словно не в силах больше сдерживать охватившую страсть, стала умолять Люсиль ласкать меня. Затем, остановившись в самом разгаре любовной экзальтации, я шепнула: «Скажи, зачем ты хочешь пойти к этой женщине? Что ты хочешь там узнать?» – «Ну, я хочу пойти к ней, чтобы ее… утешить, если смогу, – ответила Люсиль, у которой еще не было такого жесткого сердца, как у меня. – И потом я хочу узнать, правда ли это моя мать.» – «Глупости! – резко сказала я, отталкивая ее. – Иди, иди поддавайся своим глупым деревенским привычкам! И упустишь редчайший в твоей жизни случай воспламенить свои чувства гневом, что потом дало бы тебе возможность на десять лет вперед разряжаться при одной только мысли об этом!»
Люсиль смотрела на меня с удивлением. И я поняла, что пора объяснить ей некоторые тонкости психологии, о которых она и понятия не имела. Я поведала ей, насколько порочны связи, соединяющие нас с теми, кто дал нам жизнь. Я доказала ей, что мать, носившая ее в своем чреве, не заслуживает никакой признательности, а только ненависть, поскольку ради своего сладострастия она выбросила свой плод в мир и обрекла на страдания ребенка, явившегося итогом ее грубого совокупления. Я добавила множество доводов и примеров, чтобы подкрепить мою систему, что помогло окончательно вытравить из Люсиль пережитки детства. «Какое тебе дело до того, – продолжала я, – счастлива или несчастна эта женщина и в каком она состоянии теперь? Ты должна избавиться от этих связей, всю абсурдность которых я тебе показала. Тебе совсем не надо связывать себя с ними! Сделай так, как я тебе советую, отринь ее от себя, – и ты почувствуешь не только полное равнодушие к ним двоим, но и ощутишь сладострастие, которое будет расти. Вскоре в твоей душе останется только ненависть, вызванная чувством отмщения. И ты совершишь то, что глупцы называют злом. Ты познаешь власть преступления над чувствами. Я хочу, чтобы ты в своих поступках испытала сладость мщения и сладострастие от совершенного зла.» То ли мое красноречие сыграло свою роль, то ли ее душа уже была развращена коррупцией и похотью, но только ее поведение и намерения совершенно изменились. Она мгновенно усвоила мои порочные принципы, и я увидела, как ее красивые щечки окрасило пламя разврата, что всегда бывает, когда рухнет неодолимая преграда. «Так что я должна делать?» – спросила она. «Сначала вволю позабавиться, а потом получить кучу денег! – ответила я. – Что касается удовольствия, которое ты обязательно получишь, то ты должна строго следовать моим принципам. Это же касается и денег. Я буду помогать тебе, и мы извлечем максимальную прибыль из двух партий: партии твоей матери и твоей сестры. Обе они сулят огромные деньги!» Люсиль со мной соглашается, я ее ласкаю, чтобы еще больше возбудить идеей преступления; мы начинаем обсуждать детали нашего предприятия.
А теперь, господа, я расскажу вам о первой части нашего плана: здесь мне потребуется немного отвлечься от нити моего повествования, чтобы затем подвести вас ко второй части.
В большом свете часто бывал один очень богатый человек, пользовавшийся неограниченным кредитом и обладавший поистине удивительной системой взглядов. Я знала, что он носил титул графа. Думаю, вы не будете возражать, господа, если я в своем дальнейшем рассказе буду именовать его графом, опустив имя. Итак, граф был молод (ему было не больше тридцати пяти лет), в расцвете всех желаний и страстей. Ни законов, ни веры, ни религии для него не существовало. А к чему он имел особую ненависть, как вы, господа, так это к чувству милосердия. Он говорил, что не может понять, зачем надо нарушать порядок в природе, создавшей разные социальные классы. И потому абсурдно пытаться передать деньги беднякам, когда их можно истратить на свои удовольствия. Он и действовал в соответствии с этими убеждениями, находя радость в отказе не только подать монету несчастному, но и старался при этом усилить его страдания. Одним из его излюбленных удовольствий было разыскивать приюты бедняков, где несчастные едят хлеб, облитый слезами. Он возбуждался не только при виде этих слез и страданий, но… старался любыми средствами усилить эти слезы и страдания, отняв у бедняков последнее, что они имели. Этот вкус не был просто его фантазией, это была бешеная страсть! Именно такие сцены, говорил он, особенно распаляют его. Как он мне сказал однажды, это совсем не было результатом развращения, нет, он таким был с детства. ему были совершенно чужды чувства жалости и сострадания. А жалобы жертв еще больше распаляли его сладострастие.
Теперь, когда вы знаете о нем главное, я могу вам сказать, что граф обладал тремя различными страстями: об одной из них я расскажу здесь, о второй вам в свое время поведает Ла Мартен (в ее рассказе он тоже будет фигурировать под титулом «граф») и о самой ужасной – Ла Дегранж, которая, без сомнения, раскроет финал этой истории. Но сейчас поговорим о той части, которая касается меня.
