Читаем без скачивания Лавочка закрывается - Джозеф Хеллер

— Я много вижу и много слышу, Джон. Именно таким способом я и зарабатываю себе на жизнь. Так можно мне теперь испробовать свою шутку?

— Не сомневаюсь, что испробуете. И вы подслушивали, да? А может быть, и подглядывали.

— Что подслушивал?

— Вы что думаете, Гэффни, я такой уж простачок? Хотите услышать мою шутку? Джерри, идите в жопу.

— Неплохая шутка, Йо-Йо, — дружески сказал Гэффни, — хотя я и слышал ее раньше.

Йоссарян в жемчужно-сером лимузине, размышляя о всплывшей в разговоре с Гэффни опере «Зигфрид», вспомнил, что там heldentenor,[91] едва пригубив крови убитого дракона, обретает замечательную способность понимать язык птиц. Ему сказали, что он должен похитить золото, убить карлика, проникнуть к горе сквозь огненное кольцо и найти там Брунгильду, спящую заколдованным сном; все это на птичьем языке сообщалось юноше, который ни разу в жизни не видел женщины и отнюдь не с первого взгляда на дебелую Брунгильду сделал поразительное открытие: перед ним не мужчина!

У Зигфрида были его птицы, а у Йоссаряна был его Гэффни, сообщивший, когда Йоссарян позвонил ему из машины, что в ветрах капеллана обнаружился тритий.

Медицинская сестра Мелисса Макинтош никогда прежде не слышала о подобных отклонениях в работе кишечника, но обещала спросить об этом у нескольких гастроэнтерологов, с которыми была в добрых отношениях.

Йоссарян не был уверен, что ему хочется этого.

Он был раздосадован и смущен тем вопросом, что пришел ему на ум, и ему было неловко задать его: назначали ли ей эти доктора свидания и спала ли она с ними, даже если их было всего лишь четверо или пятеро. Это лишний раз, к его неизъяснимому удовольствию, подтвердило, что он и в самом деле считал себя влюбленным. Такие уколы ревности были для него явлением чрезвычайно редким. Даже давным-давно, во время его страстного романа с Фрэнсис Бич, он, хотя сам и оставался почти моногамным, довольно безразлично допускал, что она в то же самое время, по жаргонному выражению той эпохи, «ложится» и под других, которые могут способствовать осуществлению ее честолюбивого замысла сделать карьеру актрисы. Теперь он, как истинный эпикуреец, наслаждался эйфорией любовных иллюзий, которые вновь будоражили его кровь. Его ничто не смущало и не пугало, кроме того, что, пока его чувства пребывают в несвойственном ему взбудораженном состоянии, Майкл или другие могут пронюхать об этом.

В машине она держала его за руку, прижималась к его бедру, трогала пальцами завитки у него на затылке.

Зигфрид же с самого начала оказался в недобрых руках коварного карлика, который сам хотел заполучить золото дракона и вынашивал планы убийства Зигфрида, как только тот завладеет золотом.

Мелисса была предпочтительнее.

Она и ее подружка Анджела Мор, или Моркок, как называл ее теперь Йоссарян, вполне обоснованно не одобряли женатых мужчин, заводящих тайные романы, кроме тех женатых мужчин, которые заводили романы с ними, и Йоссарян был рад, что его последний развод стал делом окончательным. Он счел за лучшее не посвящать ее в то обстоятельство, что по завершении периода обольщения даже самых обаятельных женщин остаются только похоть и секс, а каприз и фетишизм нередко распаляют мужчин его возраста больше, чем возбуждающие средства. Он уже планировал улететь с ней из Вашингтона последним рейсом и, усадив ее у иллюминатора, в полумраке салона за пятьдесят или около того минут полета предпринять успешную попытку снять с нее трусики. Если только она не наденет джинсы.

В отличие от Анджелы, она никогда не приводила устных свидетельств своего богатого и разнообразного амурного опыта, о наличии какового у них обеих самым откровенным и непристойным образом заявляла ее лучшая подружка, делившая с ней квартиру. В словаре Мелиссы не было непристойных выражений. Но она производила впечатление женщины, искушенной во всем, и ни в чем не обнаруживала неумения или незнания. Напротив, выяснилось, что ей известна пара-другая приемов, о которых он даже не догадывался. И она так неколебимо противилась разговорам о ее сексуальном прошлом, что вскоре он прекратил всякие расспросы.

— Кто такой Борис Годунов? — спросила она в машине.

— Это опера, которую я слушал вчера вечером, когда ты пришла с работы. Ты заставила меня ее выключить, потому что хотела слушать свои сраные телевизионные новости.

— А когда ты вернешься, мы сможем вместе послушать «Кольцо»? — пожелала узнать она.

И опять, подумал он, у них обоих, по сравнению с их вагнеровскими прототипами, было большое преимущество.

Ведь добрая Брунгильда вкушала мало радостей после того, как Зигфрид отправился совершать свои подвиги, а когда он вернулся, чтобы схватить ее и передать другому мужчине, она знала лишь предательство, несчастья и ярость ревности. Ей и в голову не приходило, что, пока она строила заговор, приведший к его гибели, ему могут подсунуть зелье, от которого он начисто забудет о ней.

Йоссарян делал Мелиссу счастливой.

Ни одну другую женщину Йоссаряну еще не удалось сделать счастливой на долгое время. Он тоже понимал птичий язык.

Мелисса сочла его человеком знающим и великодушным, когда он решил, что она и в самом деле может оставить свою работу в штате больницы и иметь больше денег и свободного времени в качестве частной сестры-сиделки, если — и это было очень большое если — она готова отказаться от оплачиваемых отпусков и гарантированной пенсии. Но ради своего обеспеченного будущего она должна решить, что должна вскоре выйти замуж за красивого или нет, да пусть хоть за деревенщину или олуха, об обаянии нужно забыть, главное, чтобы у него обязательно была пенсионная программа и чтобы по выходе на пенсию у него непременно был устойчивый доход, который он смог бы ей завещать. Мелисса слушала с таким восторгом, словно он ласкал и превозносил ее.

— А у тебя есть пенсионная программа?

— Забудь обо мне. Это должен быть кто-то другой.

Она решила, что он гениален.

Простое, случайно оброненное обещание, которое он ей дал вскоре после их знакомства в больнице, заметив у нее две нуждающиеся в замене серебряные пломбы в передних зубах, значило для нее больше, чем он предполагал; когда она смеялась, эти пломбы обнажались, и он заверил ее, что заменит их на фарфоровые коронки, если она будет следить, чтобы в ходе его лечения не было сделано никаких упущений и чтобы он вышел из больницы живым. И все это, будучи благополучно осуществлено, стало значить для нее больше, чем все розы на длинных стеблях и нижнее белье от «Сакса», Пятая авеню, из «Секрета Виктории» и от «Фредерикса из Голливуда», и переполнило пьянящей благодарностью, подобную которой он ранее не наблюдал. Даже Фрэнсис Бич, так много получившая от Патрика, не умела быть благодарной.

Джон Йоссарян провел несколько ночей без сна, пребывая в смятенном состоянии: его пугала мысль о том, что эта женщина, с которой он просто развлекался, возможно, уже как бы и влюбилась в него. Он не был так уж уверен в том, что ему было нужно то, что он хотел.

После потрясения в душе ход его истинной любви был столь ровен, что Йоссарян впал в заблуждение, решив, будто происходящие с ним события носят умозрительный, воображаемый и сюрреалистический характер. В тот памятный вечер после разговора с Майклом они с Мелиссой отправились в кинотеатр, расположенный ниже уровня вестибюля в его многоэтажном доме; она не выказала никакого удивления, когда он положил ей руку на плечо, чтобы немного погладить ее шею, потом положил другую руку на ее колено с внутренней стороны — не найдется ли там для него каких-нибудь благ. Удивился он, обнаружив, что ее сопротивление было чисто символическим. С приходом весны она перестала носить колготки. На ее коленях для изящной маскировки лежал жакет. Продвинувшись выше и почувствовав шелковистую ткань трусиков, а под ними — ласкающее прикосновение вьющихся волосков, он достиг всего, чего хотел, и был намерен остановиться. Но тут она сказала:

— Нам не обязательно заниматься этим здесь. — Она говорила с торжественностью хирурга, выносящего окончательный и неизбежный приговор. — Мы можем подняться наверх, в вашу квартиру.

Он обнаружил, что хочет досмотреть картину.

— Здесь нормально. И кино можно смотреть.

Она бросила взгляд на других зрителей.

— Мне здесь неловко. Я буду чувствовать себя лучше наверху.

Они так никогда и не узнали, чем кончилась эта картина.

— Так этим нельзя заниматься, — сказала она в его квартире, когда они успели пробыть там всего ничего. — Ты что, ничего не надеваешь?

— У меня удалены протоки. А ты разве не принимаешь таблетки?

— У меня перевязаны трубы. Но как насчет СПИДа?