идеальной формы ромбики. Томас попытался разрезать пахлаву лопаточкой, но листочки слоеного теста крошились и ломались. Я думала, что папа заорет на него, велит ему прекратить, но он молчал. Я ждала, что папа скажет ему, что ромбики сначала нужно аккуратно надрезать, а потом спокойно разрезать всю пахлаву, но он молчал. В конце концов, я думала, что папа разозлится на меня, ведь я знала, как раскладывать пахлаву, но не сказала об этом Томасу. Но он только тихо сидел и смотрел, как разваливается по кусочкам результат его упорной работы.
Этим вечером Гил развез всех по домам, даже папу с Тэной — чтобы папа, возвращаясь домой мимо калитки Вуозо, не ворвался к ним в дом. Правда, я-то знала, что он в жизни так бы не поступил. Он не такой, как Томас.
Ночью Мелина спала со мной, с самого вечера. Наверное, она думала, что мне точно приснится кошмар, так что решила прийти заранее.
— Прости меня, — прошептала она, когда мы лежали в темноте.
— За что?
— Я должна была догадаться.
— Я не хотела, чтобы ты знала.
— Нет, хотела, — возразила Мелина.
Я умолкла. Мне надо было обдумать эту мысль.
— Джасира? — позвала она.
— Да?
— А было еще что-то?
Я промолчала.
— Пожалуйста, скажи мне, если он еще что-нибудь с тобой делал.
— Это повредит ребенку, — сказала я.
— Ребенок в порядке.
— Да, — ответила я.
— Сколько раз?
— Один.
— Об этом тебе тоже придется рассказать в полиции.
— А что, если я в тот раз и сама хотела? — спросила я и расплакалась от стыда. Я ведь на самом деле не хотела, просто делала вид, будто хочу. А мистер Вуозо так и скажет в полиции, и все поймут, что так и было.
Мелина прижала меня к себе и прошептала:
— Это не важно. Когда взрослый человек занимается сексом с подростком младше шестнадцати лет, это изнасилование. Даже если этот подросток и сам этого хотел.
— Я на самом деле не хотела, — призналась я, — я просто притворялась.
— Зачем?
— Не знаю.
Она гладила меня по голове, пока я пыталась успокоиться. А это было нелегко, когда она была такой хорошей. Прежде чем уснуть, я призналась:
— А я ненавидела Дорри.
Мелина тихо рассмеялась:
— Да я поняла.
— Но уже не ненавижу, — сказала я, хотя на самом деле все-таки еще чуточку ненавидела.
— Ненавидь ее, ради бога, — улыбнулась Мелина. — Дети всегда ненавидят своих младших братьев и сестер.
Хорошо бы Мелина больше ничего не говорила. Ее слова все кружились и кружились у меня в голове. Они были такими яркими и сверкающими, совсем как техасское солнце, когда закрываешь глаза и все равно видишь его контур.
На следующее утро, в субботу, я разговаривала с полицейскими. Когда мы с Мелиной завтракали, к нам заехал папа вместе с полицией. Приехали двое — мужчина и женщина, но я должна была разговаривать только с женщиной. Мужчина отправился в гостиную к папе и Гилу. Женщина спросила, хочет ли папа присутствовать при разговоре, но он отказался, сказав, что со мной побудет Мелина. Тогда женщина захотела узнать, кем нам приходится Мелина, и папа сказал, что она — друг семьи. Мне это показалось забавным, ведь все в моей семье, кроме меня, Мелину терпеть не могли. Но все равно, это было мило с его стороны. Честно говоря, я просто обрадовалась, что он не будет меня слушать.
Мы устроились на кухне. Женщина включила диктофон, а иногда записывала что-то и в блокнот. Мелина села с вязаньем. Кажется, она не хотела, чтобы я думала, будто она очень уж прислушивается к моему рассказу, чтобы я не смущалась.
Я рассказала женщине все то же, что и вчера. Вот только вопросов у нее возникло гораздо больше. Она хотела знать каждое слово, которое говорил мне мистер Вуозо, и каждый его жест и взгляд. Когда я рассказывала о том, что, как мне казалось, было между нами хорошего, это почему-то превращалось в гадости. Как, например, то, что мистер Вуозо возил меня ужинать, или как приходил к нам домой, пока папа был у Тэны, чтобы сказать о неработающем прожекторе. Или когда он позволил мне брать у него интервью. После каждой такой истории женщина задавала вопросы, например: “Приходя к тебе, он точно знал, что твоего папы нет дома?” Тогда-то я и поняла, что раньше воспринимала все неправильно.
Когда я закончила свой рассказ, женщина спросила, не хочу ли я добавить что-нибудь еще.
Я вперила взгляд в стол. Мне так не хотелось рассказывать о том случае, когда я позволила мистеру Вуозо делать со мной всякие вещи, потому что думала, что его призвали на войну. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал, какой дурой я была.
— Джасира? — спросила женщина.
Я взглянула на нее. Это была крепкая негритянка, и мне нравилось, как на ней сидит форма, плотно облегая выпуклости попы и груди.
— Да? — отозвалась я.
— У тебя с мистером Вуозо был еще какой-нибудь контакт?
Я не ответила, и тогда Мелина сказала:
— Да, был.
— Расскажешь мне об этом?
Я посмотрела на Мелину.
— Не бойся, — сказала она.
Я вздохнула и начала рассказывать женщине про тот случай. Я уже устала произносить слова типа “вагина”, “член”, “грудь” и “эрекция”. Даже “пальцы” или “рот” вгоняли меня в краску. Когда я рассказывала про самую неприятную часть, Мелина начала вязать быстрее обычного. Я смотрела на нее и воображала, будто я — ее моторчик. Как будто мои слова нажимают на воображаемые педали, которые заставляют Мелинины руки двигаться быстрее. Я не плакала до самого конца, не сдержалась только, когда дошла до того места, где мистер Вуозо обзывал меня шлюхой в то время, как мы занимались сексом. Тут Мелина отложила вязание и сказала женщине, что на сегодня хватит. Та кивнула и закрыла колпачком ручку, выключила диктофон и встала. Прежде чем уйти, она дотронулась до моей руки и произнесла:
— Ты хорошая девочка, и ты очень много всего запомнила.
Через несколько минут на кухню зашел папа.
— Как прошло? — спросил он. — Ты на все вопросы ответила?
Мелина кивнула.
— Она очень хорошо справилась, — сказала она.
Папа взглянул на нее, потом на меня.
— Почему ты плачешь? — спросил он.
— Рифат, — ответила Мелина, — это далось ей нелегко. Ей пришлось рассказывать очень неприятные вещи.
Папа все смотрел на меня.
— Не понимаю, почему ты мне не рассказала.
— Я боялась, что ты разозлишься, — призналась я.
— С чего бы это мне на тебя злиться, если кто-то сделал тебе больно?
— Я не знаю.
— Я
