Читаем без скачивания Ганнибал. Роман о Карфагене - Гисперт Хаафс

Получив временные полномочия стратега, младший из Баркидов совершенно изменился. Он больше не позволял себе издеваться над Антигоном или подкалывать Муттина, который теперь относился к брату Ганнибала с нескрываемым восхищением.

— Скажи, целитель, что с ним будет? — Магарбал тяжело опустил ладони на заставленный кубками и кувшинами стол.

Мемнон посмотрел на отца, как бы ища поддержки. Антигон неохотно кивнул.

— Он потеряет правый глаз, — совсем тихо сказал Мемнон. — И это еще хорошо.

— Почему хорошо? — осуждающе протянул Магон.

— Потому что мог бы потерять вообще зрение.

— Он — наша голова, — мрачно заключил Гадзрубал Седой, — и сердце еще тридцати тысяч…

Никто больше не произнес ни слова, и Антигон вдруг осознал, что сейчас происходит нечто поразительное. Магон, способный ударом кулака убить быка и в одиночку сразиться с целой центурией, не боявшийся ни своих, ни чужих богов, ни штормов и ни бурь, сейчас испытывал настоящий страх. И отнюдь не за свою жизнь или судьбу армии. Магарбал, наиболее близкий друг Ганнибала, казалось даже умевший читать его мысли, еле сдерживал рвущийся наружу страх. И опять же не только за свою жизнь или своих наездников. Ганнон, веселый, жизнерадостный, храбрый Ганнон, сидел с бледным лицом, содрогаясь в душе от страха. Муттин, который просто преклонялся перед стратегом и с которым Ганнибал в свою очередь обращался подчеркнуто дружески; молчаливый Гадзрубал Седой, человек, наделенный поразительной памятью, знаток сочинений греческих философов, умевший превосходно наладить снабжение и осадное дело; Ганнибал Мономах, этот зачастую крайне жестокий и необузданный пунийский Ахилл, который вроде бы должен был бояться только себя самого; благородные, богатые, образованные пуны Карталон, Бонкарг, Гимилькон, способные на собственные деньги создать на землях Ливии царства или учредить академии, но отдавшие предпочтение службе под началом Ганнибала, — все они испытывали страшный, раздирающий душу страх за жизнь своего кумира. Ибо от коварной болезни нельзя было защититься панцирем, ее нельзя было повергнуть мечом, копьем или лестью. Она когтями вцепилась в беззащитный и незаменимый глаз и готова была забраться еще глубже.

Антигон гораздо более отчетливо, чем когда-либо, почувствовал, что ему уже пятьдесят один год. Но видимо, потому, что греку столько времени приходилось заниматься самыми разнообразными вещами, он не испытывал того страха, который, как цепи, сковал военачальников и, подобно дымке, как бы окутал всю армию.

Он встал, опорожнил кубок и похлопал встрепенувшегося Муггана по плечу.

— Я пойду к нему.

Ганнибал, одетый в чистый хитон, лежал в расслабленной позе с завязанными глазами. Ненужную еду уже убрали, заменив ее на миску с настоем из трав, распространявших приятный освежающий аромат.

— Сынок, — еле слышно произнес Антигон, присаживаясь на край ложа и беря в руку сухую безжизненную ладонь стратега, — как бы я хотел, чтобы ты сейчас громогласно потребовал вина, женщину или… просто запел.

— Что тебя тревожит, Тигго? — Ганнибал крепко сжал ладонь грека.

— Твои друзья. Они знают, что такое рубленая или колотая рана, но здесь… Они ничего не понимают. А ведь таких военачальников не было еще ни у одного стратега. Если бы ты, подобно Александру, умер в Вавилоне, они бы в отличие от его диадохов[143] не разделили, а, наоборот, укрепили и расширили его империю. Но сейчас они, как дети, боящиеся захода солнца.

— Я знаю, Тигго. Я знаю, чего они опасаются. — Он приложил тыльную сторону ладони к повязке: — Сухая. Сумеешь?..

Антигон осторожно снял повязку, обмакнул ее в миску с настоем и вновь наложил ее на залепленные желтым гноем глаза Ганнибала.

— Со времени убийства Гадзрубала Красивого, — слабым сипловатым голосом сказал стратег, — я толком так ни разу и не отдохнул. Четыре года, Тигго, четыре года. Как только у меня голова не лопнула…

— Но ты хоть в эти дни поспал?

— Да нет, я не могу спать, — Ганнибал раздраженно покачал головой. — Я… нет, не я, а кто-то совсем другой думает за меня, Тигго.

На его лице вновь появилось умиротворенное выражение, и он вполголоса начал размышлять и высказывать предположения. Голова, представлявшая, по его словам, готовый лопнуть сосуд, словно несколько опорожнилась. Почти ни слова о войне, римском Сенате, Совете Карт-Хадашта и обезумевших правителях эллинистических государств — эти вопросы не относились к подсознанию, их следовало пока упрятать в хранилище разума. Антигон понимал, что снять со стратега напряжение сейчас способен только он. От Магарбала такой разговор потребовал бы чрезмерных умственных усилий, а Магон, вероятно, вообще бы ничего не понял. Помимо грека лишь один человек был способен вот так сидеть возле ложа стратега, внимательно слушать его, порой давать ненавязчивые советы, а иногда твердо возражать ему. Но его средний брат сейчас отчаянно сражался в Иберии с римскими легионами и тупоумием тамошних вождей.

Ганнибал легко переходил с одного на другое, и мысли его блуждали будто в лабиринте.

— О, эти две чудесные зимы в Карт-Хадаште… Глаза Имильке, ее руки, игравшие с малышом… — И тут же сразу: — Оставайся я подольше рядом с тобой и Тзуниро, непременно увел бы ее…

Он обессиленно замолчал, словно подыскивая подходящие слова, а потом попросил Антигона рассказать ему о матери, которая умерла, когда ему было только четыре года. Но для него она навсегда осталась воплощением теплоты и нежности. Чуть позже он потребовал мясного бульона и воскликнул:

— По-моему, я засыпаю! Не приходи, пока я сам не позову.

Стоило Антигону пойти в оставленную им недавно комнату, как Магон вскочил из-за стола и ринулся ему навстречу.

— Ну… ну как он?

— Он здоров. Относительно глаза не мне судить, но так у него больше ничего не болит. Он даже захотел бульона.

Муттин облегченно вздохнул. Магарбал засиял от радости, а Магон совершил нечто невероятное. Он крепко прижал Антигона к своей широкой груди.

— Благодарю тебя, Тигго. — Тут он хитро усмехнулся и поправился: — Я хотел сказать «метек».

— Не за что, пун.

— Хотя, — лицо Магона снова помрачнело, — а если он все же ослепнет?

— Это зависит от воли судьбы и искусства Мемнона. Но скажи, с кем бы ты пошел в бой: со слепым Ганнибалом, или Пирром, или со всеми зрячими римскими консулами?

— Да у него голова лучше их всех, вместе взятых, — Магон, как бы сдаваясь, вскинул обе руки, — Нет, уж лучше Ганнибал без глаз, ушей и даже ног.

Антигон отдал распоряжение на кухне и вернулся к Ганнибалу.

— Сейчас будет готов бульон, стратег. Есть еще пожелания?

— Пусть меня покормит кто-нибудь из рабов. Твой сын запретил мне открывать глаза.

— Я лучше сам тебя покормлю. Укрепить твой дух какой-нибудь мудрой историей? Или, напротив, тебе хочется услышать что-нибудь веселое и глупое?

— И то и другое, Тигго. Все, что тебе в голову взбредет.

— Я рассказывал тебе про Тапробану?

— Об этом острове к югу от Индии? Вроде бы нет.

— Мы были там вместе с китайским купцом. С ним была очень хорошо воспитанная и весьма привлекательная дочь, которая тогда меня интересовала больше, чем все мудрые высказывания ее отца. Но кое-что я запомнил. Послушай: «Срубленное дерево не отбрасывает тени». Или: «От одной нитки может сгнить целый канат». А вот еще: «Блоха в циновке хуже льва в степи». А когда я задумал слишком уж далеко идущие планы, он сказал мне: «Гора пуха может потопить лодку» и «С одного буйвола нельзя снять две шкуры». Ну как, спать больше не хочется?

— До чего ж китайцы мудры, — удовлетворенно хмыкнул Ганнибал, — Перед уходом из Иберии я получил оттуда донесение. Оказывается, у них появился правитель, вознамерившийся выстроить огромную стену и отгородиться от остального мира. Хорошая мысль. Если бы Ойкумена сто лет назад возвела стену вокруг Рима…

В дверях появился Мемнон с дымящейся миской, из которой торчала полированная деревянная ложка.

Поев, Ганнибал откинулся на спину и умиротворенно закрыл глаза.

Он проспал ровно двадцать четыре часа. Затем Мемнон вновь обследовал его и с удовлетворением убедился, что левый глаз совершенно здоров. Правый же глаз ослеп.

Лазутчики сообщили, что Гай Фламиний со своей армией встал лагерем возле города Арреция, откуда ему довольно легко перекрыть все большие дороги. Ганнибал принялся изучать жизнь консула, стараясь не упустить ни малейшей подробности.

Целый день он также принимал посланцев этрусских городов. Они утверждали, что якобы уже триста тридцать лет назад пуны и этруски совместно снарядили флот с целью отразить натиск фокейцев[144] на западе. Антигон сильно сомневался в этом, но между Кархедоном и этрусками действительно существовали давние торговые отношения. Рим постепенно отнял у этрусков все земли и города, последний раз они восстали против его господства шестьдесят лет назад. С тех пор Этрурия считалась одним из самых надежных союзников Рима.