Сахль вскинулся:
– Я же приказал!..
– Спокойно, спокойно, – усмехнулся парс. – Мы их выловим. У Джарира не больше сотни верховых. Окружим и придавим…
Из Дворика госпожи донеслось торжествующее:
– Господин вазир! Господин вазир!
От золоченых резных ворот бежал, спотыкаясь, устад Бишр. Раскрывая объятия и улыбаясь, Сахль пошел навстречу:
– Мир вам от Всевышнего, почтеннейший!
Старый евнух подковылял поближе, плотоядно оглядел невольниц и просипел:
– Я их видел, почтеннейший. Они ушли через ход на кухне.
Цэцэг рванулась, выкрикивая что-то на джунгарском.
– Слава Всевышнему! – искренне воскликнул Сахль.
И кивнул на девок:
– Кончайте их.
Вазир с удовлетворением пронаблюдал, как орущую джунгарку заваливают на песок и раз за разом всаживают под ребра нож. Сука, какая живучая, все вопила и колотила ногами.
Остальных забили копьями.
– Головы поотрезайте, они же ведьмы, все как одна! – рявкнул Сахль.
Переругиваясь, солдаты втыкали мечи в еще дергающиеся тела и ногами пихали трупы, переворачивая на спины и обдирая с шей платки – резать удобнее. Каид покрикивал:
– Нариман, ты чо делаешь, ишачий сын, ты ногой-то наступи, а шеей на камень клади, а то как рубить будешь! Во, вот так и давай! Во, во!
Вазир подбодрил лениво кромсающих тела парсов:
– Давайте, давайте, головы на пики, быстрей! Шевелись!
Устад Бишр сглотнул и отвернулся.
– Покажите нам ход, почтеннейший, – улыбнулся Сахль.
Чья-то голова, метя косами, подкатилась ему под самые туфли. Он отпихнул ее прочь и быстро пошел по песку.
…Посреди кухонного дворика на коленях стояла вся обслуга во главе с главным поваром. Завидев Сахля, тот пополз было к нему, но кухарю дали пинка и перетянули спину нагайкой. Он затих, всхлипывая.
Прорвало здоровенную черномазую рабыню:
– Это все новая девка! Новая девка! Шади ее звали! Ей джинны помогли, точно говорю! Все котов она прикармливала, джинны, джинны их вывели, клянусь Всевышним!
Ее тоже пару раз вытянули нагайкой, и баба замолчала.
Низенькая деревянная дверца за очагом стояла открытая. Из подземелья тянуло холодом и земляным смрадом.
– А и впрямь кошачьи следы, – наклоняясь, тихо заметил Бахадур.
– Оставь эти сказки, – зашипел Сахль. – Куда ведет ход?!
– За стену, к мосту аль-Фараз, – проскрипел евнух.
– К Малой хорасанской дороге, – пробормотал Бахадур.
И тут же рявкнул своим:
– Конный отряд к каналу Нахраван! Быстро!
Сахль повернулся к нему:
– Уйдут – будем иметь дело с Госпожой. А потом – со Стражем. Эта тварь понимает только язык фирманов. А согласно фирману щенок – наследник. К тому же джунгарской девки, нерегиль им всегда благоволил. Ты понял меня, Бахадур?
Парс сглотнул и молча поклонился.
* * *Малая хорасанская дорога, полдень
Тряска замедлилась, носилки закачало, Шади истошно заорала – подстрелили, подстрелили верблюда! Паланкин повело в сторону, она завизжала, прижимая к себе плачущего навзрыд мальчика.
Погонщик орал что-то невообразимое. Удар о землю сотряс все внутренности, щелкнули зубы. Пытаясь выпутаться из занавесок, Шади увидела сквозь ткань силуэт мужчины – верблюжатник бестолково метался вокруг. Свистнуло, из горла тени проросла стрела.
Визгнув, Шади рванула занавески в сторону, прижала к себе ребенка и выглянула – кругом стояла сплошная пыль, ничего не видно.
Сжавшись, она сглотнула.
Мальчик замолчал, только смотрел на нее – преданно так, цепляясь ручками и ножками, как обезьянка. Молча так смотрел, серьезно.
– Раз. Два. Три, – скомандовала она себе.
Всхлипнула. Сжала зубы. И рванула с места – туда, где должно было проходить глубокое русло давно отрытого, но еще не заполненного водой канала. Кусты, она спрячется в кустах на склонах.
Из пыли на нее вынесся конь.
– Девка! Вон она!
Шади метнулась в сторону, копье свистнуло под ноги, она запнулась о древко, с криком покатилась, сжимая в объятиях цепкое теплое тельце.
Всхлипывая и молясь, она пыталась подняться. Слитный топот копыт и страшный, заливистый вой ворвался в уши. Ее вздернули за ворот платья:
– Сестренка!
Джунгарское лицо в разводах пыли и пота нагнулось ближе. Шади помотала головой, обессиленно пошатнувшись.
– Где Юмагас? – крикнуло лицо.
– Там, – она кивнула в сторону пыли, поглаживая, поглаживая Мусе спину.
Мимо проносились кони. А она все шла, шла сквозь пыль, поглаживая детскую спинку. Тихо-тихо-тихо-тихо, а тихо-тихо-тихо-тихо…
Из пыли на нее вышел большой серый кот. Тот самый, что в хариме жил. И мягко сказал в неожиданной тишине – бой шел далеко впереди:
– Омид, твой долг выплачен.
– А… госпожа? – выдавила она – получилось хрипло и гнусаво из-за соплей.
Кот молча покачал головой.
Шади села прямо на дорогу и безутешно завыла. Муса завсхлипывал и уткнулся ей в грудь.
Потом, конечно, к ней подъехали – большая толпа. Во главе – огромный старый воин. Как все они, с чубом, но не в стеганке, как Элбег, а в расшитом золотом кафтане. Сошел с коня, поклонился и тихо сказал:
– Не плачь, о девушка. Дочка моя сейчас на небесах, на нас смотрит и радуется. А ты не плачь.
И отвернулся, вытирая глаз.
– Соринка залетела, – пробормотал потом.
– Внука деду отдай, – мягко подсказал кот.
Шади попыталась отцепить от себя Мусу, но не тут-то было.
Здоровенный джунгар потоптался и неловко похлопал ее по плечу.
– Джарир, князь Полдореа велел молчать насчет ребенка, – сказал джинн. – В степь увезти и молчать. А ему ничего не сообщать – чтобы новый владелец не вызнал. Князь Полдореа не может лгать в ответ на прямой вопрос, как ты понимаешь. Поэтому должен иметь возможность честно ответить: ничего, мол, не знаю.
– Повелитель знал, что делал, – заметил с высоты седла Элбег. – Не бойся, Хафс. Парсы и новый халиф ничего не узнают.
Шади осторожно набросили на плечи шаль и почтительно повели к носилкам.
– Хатун, хатун… – говорили раскосые желтолицые люди.
– Не растрясите мою приемную дочь, – строго кивнул погонщикам огромный джунгар.
Шади вздрогнула. И снова расплакалась.
– Мое настоящее имя – Омид, – всхлипывая, сказала она воинам.
Те торжественно склоняли головы и приветствовали на ханьский манер, сцепляя перед грудью руки: Омид-хатун, Омид-хатун.
А она все плакала. Хотя, плача и глядя на огромное, заволоченное пылью солнце, Омид понимала: всё. Всё плохое кончилось. И теперь никто, ни одна живая душа не в силах отнять у нее этого маленького мальчика и прилагающееся к нему огромное счастье. Ахура-мазда снизошел к ее молитвам и благословил судьбу Омид из Фейсалы, сироты, оставшейся без родителей в возрасте девяти лет, проданной за долги семьей дяди, названной Шади новыми хозяевами. Омид выплатила свой долг, вернула имя и будет счастлива. Теперь и навсегда.
* * *Баб-аз-Захаб, две недели спустя
За ставнями занималось яркое утро.
По садовым дорожкам шаркало множество ног – с высоты альминаров дворцовой масджид неслись крики муаззинов. Рассветная молитва. Пятница. Проповедь самого халифа. Слуги, гулямы, приказчики, разносчики – все тянулись к огромной площади перед новой мечетью.
Садун ибн Айяш поморщился: ему никогда не нравились эти завывания, особенно на рассвете. Можно подумать, нельзя созвать верующих на молитву как-то более прилично. Колоколом, к примеру. Вопли муаззина всегда его будили. От них бросало в пот.
Впрочем, сейчас призыв к рассветной молитве застал старого лекаря отнюдь не в постели.
Садун аккуратно отложил в сторону калам. Подул на высыхающие чернила. Его труд был окончен.
Признание Садуна ибн Айяша. Полное. Безоговорочное. С перечислением всех имен, событий, переданных и полученных сумм денег.
– Почему ты не хочешь бежать? – мрачно спросил полосатый кот.
Знакомый джинн предупредил вовремя. Сегодня перед рассветной молитвой вазир барида Иса ибн Махан совершит гениальный, поражающий своей смелостью шахматный ход – падет на колени перед халифом и признается во всех злодеяниях.
А Исе ибн Махану есть в чем сознаться. Например, в том, как он брал деньги от госпожи Мараджил. Как подбивал несчастного, безумного аль-Амина на непоправимые деяния. Как с ним, Садуном ибн Айяшем, сговаривался убить не только халифа, но и его жену с наследником. А уж то, как Садуну удалось упрятать в яму нерегиля, и подавно известно вазиру барида. Все вскроется, все тайны и секреты выйдут наружу, под яркий свет халифского гнева…
Ибо Абдаллах аль-Мамун свято верил, что ужасы резни в хариме и убийство аль-Амина – страшные случайности, дело рук распоясавшейся парсийской солдатни, опьяневшей от крови. Он уже сослал молодого Тахира ибн аль-Хусайна, предварительно устроив тому страшный разгон в зале приемов. Молодой полководец смиренно принял на себя всю вину и удалился в Ракку, с трудом увозя награбленное и надаренное.
