Не складывалось.
Так что когда прибежала Мадинька, как всегда, босичком – дед, видно, крепко приучил обувку беречь, – то даже не обрадовался, а скривился:
– Что, опять будешь тянуть из меня жилы или сама что-нибудь веселенькое расскажешь?
Она уселась на привычное место на порожке и, обтирая розовые ступни ветошкой, торопливо заговорила:
– А казни-то не было! Под дождем ничто нельзя зеленить, вода смоет. Вот и порешили аманты наши его в Двоеручный стан сплавить.
– Зачем? – уныло поинтересовался Харр, хотя ему, в общем-то, было все равно.
– То есть как – зачем? – поразилась Мади. – В прорву его сбросят.
– Обратно же – зачем?
– Затем, что он убивец! – рассвирепела Махида, не уловившая, что он над ними потешается. – Или твой бог такой жалостливый, что и выродка-насильника казнить не разрешает?
– Ох, девки, девки! Я же просил – расскажите веселенькое. И так этот дождь тоску навел, дальше некуда.
Сам же про себя решил, что в байке про доброго бога у него что-то не свелось, концы с концами не сошлись. Додумать надо будет в дороге; когда отсюда тронется: когда шагаешь, мысли так друг за дружкою и текут, иногда сам удивляешься, мудрее, чем у сибиллы.
– Прости, господин мой. – Мади искренне опечалилась. – Неуместны были слова мои. Только что в такой ливень-дождь может быть веселого?
– Это еще не ливень… – задумчиво протянул Харр, припоминая дикие бури, какие, бывало, заставали его вдали от жилья. – Так себе дождичек, морось слякотная.
– Это по нашу сторону от верхнего леса, – возразила Мади. – А вот над озером, говорят, третий день льет как из ведра, все берега затопило. В заозерном лесу, что Лишайным прозывается, корни деревьев подмывает, они валятся и люд лесной давят. Зверье из нор повылезало, опять же людей задирает.
– А что, в лесах тоже люди живут?
– Да не люди это, – опять вмешалась Махида, – сволочь-беглая. Так им и надо. От работы бегут, ленятся.
– От податей, – робко поправила ее Мади.
– Все едино! Мы, значит, вертись целый день, исходи седьмым потом, а они грибочки да ягодки собирают!
– Ладно тебе, труженица, – примирительно проговорил Харр. – Ты-то тоже не днями вертишься…
– Днем-то все легше, – со знанием дела возразила Махида.
Он хотел было легонечко дать ей по шее, чтобы не очень распространялась при маленьких, но было лень. К тому же ему вдруг пришла на ум странная мысль: ведь он сам – тот же беглый. Только умело притворяющийся знатным рыцарем. Впрочем, на этой земле с его притворства мало проку, потому как здесь о рыцарях слыхом не слыхали. И добро еще, что эти девчонки от него не шарахаются.
– А что, эти людишки лесные не шастают в город, не озоруют?
– Бывало и такое, что подкоряжные в орду собьются и какой-нибудь стан дочиста разграбят, – вздохнула Махида, вспомнившая, что ее хибара расположена не внутри городских стен. – Только вряд ли они к нам пожалуют и поближе к ним становища имеются, и дорога с верхнего уступа длинна стражи заметят. Да и стеновой амант уже успел лихолетцев набрать в помощь страже своей. Выдал им щиты да деньги кормовые, а ежели до дела дойдет каждый по храбрости еще и ножевые получит.
– А из кого их набирают-то?
– Да из тех же подкоряжных, кому в лесу сидеть уж невмоготу. Из соседних становищ бегут, особливо перед Белопушьем. А чаще те из м'сэймов, кому постная жизнь поперек горла.
– А это еще что за звери?
– Да просто с нашей верой несогласные. А так люди как люди. Только мяса не едят, на огню не готовят и баб к себе не допускают.
Вот это уже было интересно – несогласные с верой. Выходит, не просто так Мадинька-разумница выспрашивала его про разных богов. Но оказалось, что, кроме сказанного, ничего подробнее о м'сэймах подружки не знали, о холодном же дне с ласковым прозвищем Белопушье поведали охотно: перед ним запасают еды, топлива для очагов и запираются в домах наглухо, потому как летит с неба холодный прозрачный пух, в стылую воду обращающийся, и последние желтые листья вместе с ним опадают на землю, согревая ее; но на верхних ветвях уже распускаются первые клейкие листочки, доспевают орехи, которым мороз нипочем, сохнут-вялятся сладкие скрученные рогуши. А вот в ночь на Белопушье аманты собираются за уставленным яствами треугольным столом и говорят о своих заботах, а более всего – о недоимках. Ведь ежели подать скудная, то и телесы, живущие при амантовых дворах, на руку не проворны, силой обделены, мору-болезни подвержены. А стало быть, и стена защитная не подправлена, и лес-кормилец от валежника не прочищен, и мостки над ручьем того и гляди падут, течение запрудят. А уж о том, какова некормленая стража, и говорить нечего.
Так что скупо подать платить – стану не стоять.
И чтоб не было это пустыми словами, выбирают аманты из всех подных самого нерадивого, объявляют его неуправным неслухом – а дальше уже, как говорят солнцезаконники, «по протоколу». Здесь-то, конечно, людишки умом поскуднее, чем на Тихри, так что никто ничего не записывает, а просто на другой день после Белопушья является стража к обреченному несчастливцу, и – по златоблестким ступеням да прямо в Двоеручье.
– Там что, два ручья? – поинтересовался Харр.
– Там две руки, под которыми проводят тех, кто обречен на прорву ненасытную, – пояснила Мади. – Мертвый это город – Двоеручье, его разорили подкоряжные, когда Иофф еще мальцом несмышленым был. С тех пор и стоят только те столбы да стены, что златоблестищем покрыты. Тогда еще не было обычая лихолетцев загодя набирать, вот стража одна и не справилась, и никакие стены не спасли…
– Ну вот, – вздохнул Харр, – опять мы про веселенькое. Ох и тягомотно у вас тут в дождь, спасу нет. Вот принесла бы ты мне, Мадинька, от деда твоего какой-нибудь рокотанчик захудалый, я бы вмиг к нему приловчился, песенок бы вам напел потешных…
У Мади глаза снова стали круглыми, ну прямо как у той птицы белоперой, с тремя хохлами на голове, что обитала в Бирюзовом Доле. Опять что-то не так брякнул.
– У нас петь одним амантам дозволяется, – прошептала девушка. – А услышат – неуправным нарекут, и тогда…
Понятно. По протоколу. Белая птица между тем о чем-то напомнила. Бирюзовый Дол… А ведь гостить-то он там гостил, а хозяев не отблагодарил, ни разу не спел за праздничным столом. Хотя – были ли там праздники? Нет, не мирно, не весело жилось королевской дочери Сэниа, недаром его потянуло ее утешить…
– Что ты пригорюнился, господин мой Гарпогар? – услышал он нежный голосок Мади. – Али припомнилось, как ты певал в дальних странах, где побывать пришлось?
– Если честно сказать, то совсем наоборот. Вспомнилось мне, что я, невежа побродяжный, не уважил своих хозяев гостеприимных, не повеселил их песней разудалой…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
