Читаем без скачивания Ученик монстролога. Проклятье вендиго - Рик Янси

— Волк? — повторил Торранс.

— Оно способно менять форму, — сказал фон Хельрунг. — Это хорошо описано в литературе.

— Да, в той, что проходит в каталогах как беллетристика, — презрительно бросил Уортроп.

Рийс пожал плечами.

— Другие случаи — это явно работа нашего человека — или кто он там. Останки — именно останки — были обнаружены высоко над улицей. Двое лежали на крышах, а третий был насажен на печную трубу харчевни там, — он кивнул на булавку, — в китайском квартале. Этот случай особенно поразителен хотя бы потому, какая сила потребовалась, чтобы протолкнуть такой предмет сквозь человеческое тело.

Я бросил взгляд на доктора. Подумал ли он о том же, о чем я? Встал ли перед глазами его памяти, как у меня, расщепленный ствол, торчащий из оскверненного трупа Пьера Ларуза?

— У всех исчезли глаза и кожа лица, — продолжал Рийс. — Кожа была отодрана от мышц с хирургической точностью. Все трупы были обнаженными. — Он сглотнул, в первый раз немного надломившись. Он достал из кармана платок и вытер лоб. — И все трое были молоды. Самый старший был единственным сыном китайца, который приехал только в августе. Мальчику было пятнадцать лет, и он был очень маленьким для своего возраста.

— Самые слабые, — пробормотал фон Хельрунг. — Самые уязвимые.

— Самую младшую нашли на изгибе Мюлберри, всего в нескольких кварталах от моей конторы. Девочка. Ей было семь. Она была изуродована больше всех. Я опущу детали.

С минуту все молчали. Потом фон Хельрунг тихо спросил:

— Их сердца?

— Да, да, — кивнул Рийс. — Вырваны из груди — и когда я говорю «вырваны», я имею в виду, что они именно вырваны. Плоть разодрана, ребра сломаны пополам, а сами сердца…

Он не закончил. Фон Хельрунг утешающе положил ему на плечо руку, которую Рийс тут же стряхнул.

— Я думал, что видел все ужасы, которые только можно представить в трущобах этого мегаполиса. Голод, пьянство, пороки. Лишения и отчаяние, сравнимые с худшими из европейских гетто. Но это. Это.

— Это только начало, — мрачно сказал фон Хельрунг. — И только та часть начала, о которой мы знаем. Боюсь, сегодня обнаружится еще больше жертв.

— Тогда не будем терять времени, — сказал Торранс. От сообщения Рийса у него заиграла кровь. — Давайте сделаем то, чему мы обучены, джентльмены. Давайте отыщем и убьем эту тварь.

Уортроп отреагировал моментально. Он развернулся к молодому человеку и так ударил по столу тростью, что Торранс дернулся в кресле.

— Всякий, кто причинит вред Джону Чанлеру, ответит передо мной! — прорычал доктор. — Я не пойду на хладнокровное убийство, сэр.

— Я тоже, — согласился с ним Пельт. — Только если не будет другого выбора.

— Конечно, конечно, — поспешно сказал фон Хельрунг. Он избегал ледяного взгляда Уортропа. — Линия раздела между тем, что мы есть, и тем, чего мы добиваемся, тонка, как лезвие бритвы. Мы будем помнить о своей человечности.

Фон Хельрунг предложил разделиться на три группы, чтобы расследовать преступления, о которых доложил Рийс. Уортропу идея не понравилась; он настаивал, чтобы мы оставались вместе; разделение нас только ослабит и умалит наши шансы на успех. Его мнение отвергли, но он отступал не ярдами, а дюймами: следующее, что он оспорил, был состав групп, определенный фон Хельрунгом. Тот поставил Уортропа в пару с Пельтом, себя с Доброгеану и Торранса с Граво.

— Опыт надо объединять с молодостью, — доказывал он. — Я должен идти с вами, Meister Абрам. Пельт с Торрансом. Граво с Доброгеану.

— Пеллинор прав, — согласился Пельт. — Не годится, чтобы с ним столкнулись вы с Доброгеану, если оно такое сильное и быстрое, как вы говорите.

Доброгеану напрягся. Он обиделся.

— Я с возмущением отвергаю намек на то, что я не могу за себя постоять в критической ситуации. Надо ли напоминать вам, сэр, кто в одиночку поймал — напомню, поймал живым — единственный в истории монстрологии экземпляр Malus cerebrum comedo?

— Эго было довольно много лет назад, — сухо сказал Пельт. — Я не хотел вас обидеть. Я ненамного моложе вас, и я думаю, что предложение Пеллинора абсолютно здравое.

Это — и необходимость спешить — положило конец спорам. Рийс ушел, пообещав вернуться к ночи с новыми сведениями и, как он надеялся, с поздравлениями по случаю успешного преследования.

Мне выпало проводить Рийса до дверей. Он заправил под пальто теплый шарф и поднял воротник, прищурившись сквозь круглые очки на серый ландшафт. Снег вернул тревожные воспоминания: мы покинули серую землю, а теперь казалось, что серая земля пришла за нами.

— Хотел бы дать вам один совет, молодой человек, — казал он. — Вы хотите его выслушать?

Я покорно кивнул.

— Да, сэр.

Он наклонился ко мне, задействовав всю силу своей мощной личности.

— Уходи. Беги! Сейчас же, не откладывая. Беги, как будто за тобой гонится сам дьявол. Во всем этом деле есть что-то тревожное. Это не для детей. — Он поежился на холодном воздухе. — Кажется, ему нравятся дети.

Я вернулся в штабную комнату, где фон Хельрунг выложил шесть коробок и несколько длинных ножей с длинными посеребренными лезвиями. Все, за исключением Уортропа, проверяли свое оружие, пробовали спусковые крючки и с неподдельным любопытством изучали содержимое коробок, рассматривая на свет сверкающие серебряные пули.

— В литературе нет никаких сведений о том, что Lepto lurconis нуждается во сне, — говорил австрийский монстролог. — И я не склонен думать, что мы найдем его в таком удачном для нас состоянии. Легенда настаивает, что оно нападает с огромной скоростью и с ужасающей силой. Аутико использует глаза, чтобы загипнотизировать свою жертву. Посмотреть в Желтый Глаз — значит погибнуть. Не забывайте об этом! Не расходуйте понапрасну боеприпасы — они очень ценные. Вы можете уничтожить Lepto lurconis, только пронзив ему сердце.

— И только в крайнем случае, — вставил Уортроп.

Фон Хельрунг отвел глаза и сказал:

— Еще сильнее его глаз его голос. Маленький Уилл слышал его прошлой ночью и почти поддался. Если оно зовет вас по имени, сопротивляйтесь! Не отвечайте! Не думайте, что можете его обмануть, притворившись, что попали под его чары. Оно вас поглотит.

Он по очереди посмотрел на каждого. Над нашим маленьким собранием нависла атмосфера суровой серьезности. Даже Граво казался подавленным, уйдя в свои темные мысли.

— То, что мы преследуем, джентльмены, старо как сама жизнь, — сказал фон Хельрунг. — И постоянно как смерть. Оно жестоко, коварно и вечно голодно. Оно может быть таким же скрытным, как Люцифер, но по крайней мере в этом оно с нами честно. Оно не таит от нас своей подлинной сущности.