Столыпин не сразу смог преодолеть в себе чувство праведного гнева, вызванного действиями крайне правых. Как свидетельствует сам премьер, в его душе шла мучительная нравственная работа, он искал компромисса между собственным требованием жесткого наказания виновников и желанием царя. На вопрос государя, не продиктовано ли столь суровое отношение к Дурново и Трепову чувством обиды или личного возмездия, Столыпин ответил отрицательно. «Ваше Императорское Величество, – писал он Николаю II. – Вы изволили обратиться к моей совести, и я мучительно в эти дни передумал поставленный мне вопрос… Простите, Государь, за смелость моего чистосердечного мнения, высказанного мной по долгу службы и присяги, и верьте, что я менее всего хотел бы влиять на свободу Вашего решения»[686]. Последняя фраза особо обращает на себя внимание: Столыпин понимал, где кроется корень недоверия. После аудиенции 5 марта 1911 г. он писал, что «почувствовал, что Государь верит тому, что я его заслоняю, как бы становясь между ним и страной»[687].
В силу своего характера Столыпин не мог перенести унижения. «Что же, по-вашему, мне следовало сделать? – говорил он Коковцову. – Проглотить пилюлю и расписаться в проделанной надо мной как председателем Совета министров хирургической операции?»[688] Это состояние не давало ему покоя, оно раскололо его цельную натуру, он чувствовал, что зашел в отношениях с царем слишком далеко, и в то же время не мог представить себя в роли проигравшего. В результате внутренней раздвоенности у премьера случился сердечный приступ.
Таким образом, в мартовской размолвке виновными были обе стороны. Если государь был не прав по существу проблемы, то Столыпин – по форме ее изложения. В отстаивании Столыпиным своих позиций нет ничего предосудительного. Принципиальность, умение стоять в истине всегда были его сильной стороной. Действовать в той ситуации иначе значило бы брать на себя чужой грех[689]. И все же, следуя христианской этике, поступок Столыпина нельзя назвать безупречным. «Борьба за правду, – говорил в одной из своих проповедей патриарх Русской Православной Церкви Кирилл, – есть то, к чему призваны в этом мире христиане. Однако, борясь за правду, нужно не только стремиться к ее торжеству, но и быть при этом чрезвычайно чувствительным к вопросу о цене победы, ибо не все средства для христианина допустимы. …Святые отцы научают нас, – подчеркивает патриарх Кирилл, – что помощниками в этом трудном делании являются терпение и мужество»[690].
Цена, которую заплатил Столыпин за свою победу, была немалая. Несмотря на обещание царя удалить, пусть и на время, Дурново и Трепова, премьер был уверен в неизбежности собственной отставки. «Вы правы в одном, – говорил он Коковцову, – что Государь не простит мне, если Ему придется исполнить мою просьбу, но мне это безразлично, так как и без этого я отлично знаю, что до меня добираются со всех сторон и я здесь не надолго»[691]. Как никогда остро, премьер стал чувствовать свое политическое одиночество. Это ощущение было и раньше, но теперь, после министерского кризиса, от Столыпина требовалась бульшая духовная сосредоточенность. Современники вспоминают Столыпина весной 1911 г. как очень утомленного человека, настроенного на временность своего положения. Можно предположить, какие чувства испытывал в эти дни Петр Аркадьевич: реформы только набирали силу, многое еще предстояло изменить, и в этот решающий момент из-под ног уходит главная опора – государева поддержка. Даже в мае 1911 г., когда отношения с царем, казалось, уже вошли в норму, Столыпин говорил своему секретарю А.В. Зеньковскому о возможном отстранении от занимаемых должностей[692].
Однако Столыпин ошибался. Слезы на глазах государя во время приема рассерженного Столыпина, его объятие и долгое молчание свидетельствовали о глубоком внутреннем переживании происходящего. Царь сознавал свою вину, сострадал Столыпину и сумел по-христиански простить невольные бестактности премьера. «Я вполне понимаю Ваше настроение, – ответил Николай II Столыпину в конце аудиенции, – а также то, что все происшедшее не могло не взволновать Вас глубоко. Я обдумаю все, что Вы мне сказали с такой прямотой, за которую я Вас искренно благодарю, и отвечу Вам также прямо и искренно, хотя не могу еще раз не повторить Вам, что на Вашу отставку я не соглашусь»[693].
Царь нашел в себе силы преодолеть возникшее недоверие. Последующий разговор с матерью только укрепил его в покаянном выходе из назревающего конфликта. Мария Бок вспоминает, как приглашенный в тот же день на прием к Марии Федоровне Столыпин в дверях ее кабинета встретил царя, «лицо которого было заплакано и который, не здороваясь… быстро прошел мимо, утирая слезы платком». Мария Федоровна рассказала Петру Аркадьевичу о разговоре, который только что был у нее с государем. «Я передала моему сыну глубокое мое убеждение в том, что вы один имеете силу и возможность спасти Россию и вывести ее на верный путь… Я верю, что убедила его». Слова Марии Федоровны взволновали и растрогали Столыпина, поколебав его решимость уйти в отставку[694].
«Вечером того же дня или, вернее, ночью, – вспоминает Мария Бок, – так как было уже два часа после полуночи, моему отцу привез фельдъегерь письмо от Государя. Это было удивительное письмо, не письмо даже, а послание в 16 страниц, содержащее как бы исповедь государя во всех делах, в которых он не был с папб достаточно откровенен. Император говорил, что сознает свои ошибки и понимает, что только дружная работа со своим главным помощником может вывести Россию на должную высоту. Государь обещал впредь идти во всем рука об руку с моим отцом и ничего не скрывать от него из правительственных дел. Кончалось письмо просьбой взять прошение (об отставке) обратно и приехать на следующий день в Царское Село для доклада»[695].
Религиозному выходу царя из конфликта в немалой степени способствовал Великий пост, самый длинный и самый строгий. Эти дни, предшествующие светлой пасхальной радости, всегда являлись на Руси временем особого духовного очищения, распятия в себе страстей, усиления покаянных чувств, милосердия к ближнему и примирения с Богом. Покаяние Николая II перед своим подчиненным – это удивительный пример нравственного достоинства и духовного мужества. Ни победа в войне, ни подъем народного хозяйства, никакие другие внешние успехи не могут сравниться в очах Божьих с победой царя над самим собой. В Николае произошел колоссальный духовный сдвиг: его сердце из тьмы неведения обратилось к Богу.
«Я совершенно уверена, что Государь не может расстаться со Столыпиным, – говорила императрица Мария Федоровна В.Н. Коковцову, – потому что Он и сам не может не понять, что часть вины в том, что произошло, принадлежит Ему, а в этих делах Он очень чуток и добросовестен…»[696]
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
