Читаем без скачивания Граф Соколов — гений сыска - Валентин Лавров

Дежурный жандарм заверил губернатора:

— Вы, Владимир Федорович, не сомневайтесь! Восьмой поезд Москва — Клин отходит в шесть двадцать семь. Мы его весь перешерстим, а Левицкого вам доставим.

— Ваши агенты его узнают?

— Как не узнать, когда на газетных лотках его фотооткрытки по пятачку за штуку продаются. Сейчас заберем десяток и раздадим своим сотрудникам.

Джунковский вернулся повеселевшим. Спросил извозчика:

— Тебя арестовать для важности? Или сам приедешь в сыскное управление?

— Да уж чего вам, начальству, беспокоиться! — белозубо улыбнулся извозчик — Под арестом русскому человеку хоть и привычно сидеть, да только кто ж за моими двумя животными присмотрит? Лошади — они, как малые дети, догляда требуют. Когда прикажете прикатить?

В разговор вмешался Кошко:

— Нынче же в пять часов по полудню быть в Гнездниковском! Иначе — Сибирь! Как пособнику...

Извозчик еще раз неуместно улыбнулся и заспешил по гравиевой дорожке к воротам: там, отмахиваясь хвостами от назойливых мух, стояли две лошади, запряженные в лакированную коляску и вожжами привязанные к каменной коновязи.

...В воротах на извозчика едва не наехала санитарная крытая повозка — для перевозки трупов. Санитары вошли в дом и через минуту-другую вышли с носилками, покрытыми простыней.

Жеребцов перекрестился:

— К Лукичу в гости поехал!

Действительно, убитого повезли в полицейский морг, что на Скобелевской площади. А смотрителем там был, как помнит читатель, пьяница Лукич.

Побежали томительные минуты. Ждали, когда с вокзала доставят преступного художника. По настоянию Кошко его решено было допросить именно здесь — “на месте злодеяния”.

Отец и сын Гусаковы вот-вот должны были закончить обыск на Мясницкой, в квартире и мастерской Левицкого, но никто всерьез не рассчитывал найти там компрометирующих убийцу доказательств.

“За” и“против”

Соколов задумчиво глядел на Кошко:

— Ты, Аркадий Францевич, и впрямь уверен, что Левицкий — убийца?

— А что, есть другое мнение? — с вызовом произнес Кошко. В присутствии губернатора начальнику сыска очень хотелось показать свое если не превосходство, то скажем, начальническое достоинство.

Соколов спокойно продолжал:

— Знаменитый художник, чьи картины украшают крупнейшие галереи мира, уличает в измене свою красавицу-супругу, которая лет на двадцать моложе него. По дуэльному кодексу, нанесено оскорбление крайней, третьей степени. Но дуэли нынче не в чести (к сожалению!). И вот художник начинает себя вести не как дворянин, а как отпетый негодяй. Он хладнокровно обдумывает злодеяние, запасается ременной петлей, которую подло набрасывает сидящему к нему спиной Доброво. Такое возможно? Нет, конечно! Что случается у ночлежной рвани, то невозможно благородному и талантливому человеку.

Второе: где вы видели убийцу, который, прибыв с кровавыми целями, сообщает свое имя дворнику? Убийцы себя не афишируют.

Третье: если Левицкий убил Доброво, то кто закрыл внутреннюю дверь? Преступник? Нет, дверь закрыл сам Доброво, а затем уж его убили.

Четвертое: рылись в служебных документах. Левицкому они не нужны. И уж совсем он не мог опустошить денежный ящик — эта гнусность не для него.

И последнее: чтобы задушить человека, надо иметь совершенно испорченную натуру, быть закоренелым злодеем. То, что мы знаем о Левицком, говорит: это человек возвышенной натуры, неспособный к преступлению.

Джунковский с восторгом и удивлением слушал гениального сыщика.

Зато Кошко снисходительно улыбнулся:

— Уважаемый коллега, граф Аполлинарий Николаевич! Никогда не сомневался, что таланты твои весьма разнообразны. Ты можешь стать великолепным защитником, за пояс заткнешь Спасовича, Арсеньева, Кони и прочих светил адвокатуры. Если ты, граф, на суде произнесешь столь пламенную защитительную речь, то присяжные развесят уши и вынесут оправдательный приговор. Присяжные — они в суде люди случайные, непросвещенные, простецкие. Главное — жалость у них вызвать, а еще лучше — слезу пробить. Ты так и делаешь, опираешься не на факты, а на почву зыбкую — нравственную сторону вопроса, оторванную от реальной действительности.

Соколов устало произнес:

— Любезный командир, говори, пожалуйста, по существу вопроса.

— То, что я говорю, — все имеет прямое отношение к раскрытому нами убийству. Левицкий — человек чрезвычайно одаренный, с этим я спорить не стану. Прекрасно! Но еще Чезаре Ломброзо научно доказал, что талант и помешательство тесно связаны между собой. Великий итальянец приравнивал моменты творческого вдохновения к эпилептическому припадку, но не судорожного, а психического характера, к так называемому психоэквиваленту. В литературе такими были Гоголь, Достоевский, Тургенев, Андерсен, Шопенгауэр и другие. А Гаршин! Впрочем, перехожу к другому аспекту нашей дискуссии.

— Сейчас ты станешь говорить о том, что всякий страстно влюбленный — это безумец?

Кошко подхватил:

— Вот-вот! Именно это, то, что ты сам, Аполлинарий Николаевич, утверждал не единожды. Но влюбленный, пораженный ревностью, — это опасный безумец. Сколько самых страшных, самых неоправданных поступков совершено людьми в таком состоянии! Вспомни того же Отелло! Или герой нам всем гораздо более близкий — убийца-ревнивец Поздышев из толстовской “Крейцеровой сонаты”!.. Помнишь, как он, узнав об измене жены, опрокинул ее навзничь, душит и думает о том, какая у нее жесткая шея? А тут — ременная петля! И душит вроде не горячо любимую жену, а подлого, как ему кажется, соблазнителя. Нет, дорогой коллега, ревнивец задушит и ничего, кроме громадной радости, от этого дикого преступления не испытает.

Джунковский слушал, боясь пропустить слово.

Между тем Кошко азартно продолжал:

— Что следует из того, что Левицкий сообщил свое имя дворнику? Он из убийства и не собирался делать тайну. Теперь он спешит к своей зеленоглазой прелестнице с осиной талией — Маргарите. Если ему не помешают, он убьет и ее, а уже потом спокойно отдаст себя в руки правосудия.

— А зачем Левицкий в бумагах рылся? — заинтересованно спросил Джунковский.

Кошко с апломбом отвечал:

— А как же! Они убийцу интересуют более всего. Как всякий ревнивец, он спешит причинить боль прежде всего самому себе. Вот он и ищет новых доказательств измены, в первую очередь любовных писем Маргариты. Деньги взял? Это неизвестно, были ли в кассе Доброво деньги.

Теперь губернатор с восторгом глядел уже на Кошко.

И в этот момент...

Торжество начальника сыска

События, как в приключенческом фильме, развивались любопытно и стремительно. К воротам подкатил на рысаке (благо для полиции бесплатно!) Гусаков-младший. Весело крикнул:

— Гусаковы зря не потеют! Весь дом Левицкого перетряхнули, а вот доказательство его преступления нашли.

Он достал свернутый в трубочку листок ватмана размером с двойной тетрадный. Соколов взглянул в него увидел рисунок. С потрясающим мастерством рисовальщика карандашом была изображена мертвая голова Доброво: глаза безумно вытаращены, рот открыт и из него высовывался язык, из уха бежала струйка крови, а чьи-то две мускулистые ручищи намертво вцепились в шею.

Кошко с видом победителя усмехнулся, посмотрел на Соколова и патетически воскликнул:

— Какой гнусный цинизм — задавить и рисовать! Ведь для этого надо иметь каменное сердце. А ты, Аполлинарий Николаевич, пытался мне доказывать, что гений и злодейство — несовместимы. Нет, дорогой граф, очень совместимы. И примеров тому — тысячи.

В этот момент послышались под чьими-то грузными шагами звуки шуршащего гравия. Кошко резко повернулся:

— Ба, трогательная встреча — сам знаменитый маэстро, господин Левицкий!

В сопровождении трех жандармов по дорожке шествовал Левицкий. В бархатном сюртуке, с громадным белым бантом, пышными кудрями, выбивавшимися из-под широкополой шляпы, он был похож на Питера Рубенса.

Один из жандармов протянул Джунковскому фото:

— Обнаружили в кармане арестованного!

Это была фотография Доброво с его обширным автографом. Джунковский вслух прочитал:

— “Маргарите, восхитительному творению природы!

Пройдет весна, и этот день пройдет,

Но весело бродить и знать, что все проходит,

Меж тем как счастье жить вовеки не умрет,

Покуда над землей заря зарю выводит

И молодая жизнь родится в свой черед”.

— Где вы это взяли, господин Левицкий? — спросил Джунковский.

Левицкий налился кровью:

— Нашел в шкатулке у своей жены! Но вас это не касается. Прекратите!

В разговор вступил Кошко:

— Это вы разделались с Доброво?

— Да, я уничтожил, раздавил этого бесчестного соблазнителя! — Глаза Левицкого пылали гневом. — Но по прошу в мои семейные дела не лезть!